— От работы, батюшка, — сказал я. — Я выучился ждать на работе. Иное дело только тем и берётся, что ровно ждёшь, пока оно само созреет.

— Вот-вот, — кивнул он. — Дело зреет, как хлеб. Дёрнешь раньше — зелёное. Терпение — это ведь тоже труд, только незаметный. Самый незаметный и есть самый трудный. — Он помолчал, поглядел на меня светло. — Манифест прошлогодний многое переменил, а одного не отменил: что дело, сделанное в тишине, держится крепче сделанного с шумом. Вода тогда, весной, прошла — а дамба стоит. Шуму было от воды, а проку — от дамбы. Так и тут будет. Ваш шум — в газете да в доносе. А ваше дело — в школе, которая как стояла, так и стоит. Переждёте.

Я вышел от него и вправду спокойнее — не потому, что он сказал что-то новое, а потому, что старое, давно мне известное, в его устах сделалось весомее. Иные истины надо не узнать, а услышать от правильного человека в правильную минуту, и тогда они из мысли становятся опорой.

* * *

Анна в эти дни писала много писем.

Она устроила себе в саду, под старой яблоней, рабочий угол — складной столик, чернильница, стопка бумаги, прижатая камешком от ветра, — и сидела там по утрам, пока не делалось жарко, и писала. Писала Вере Мохначёвой в Тверь, с которой сдружилась на курсах и которую ждала к себе в августе; писала Ольге Харьковской; писала, кажется, ещё кому-то из курсовых подруг, рассыпанных теперь на лето по всей России, от Костромы до Казани. Я как-то прошёл мимо и невольно глянул — не в письмо, а на неё: на то, как она пишет. Писала она быстро, не задумываясь над словом, и лицо у неё при этом было спокойное и взрослое, какого ещё год назад не было.

— Много корреспонденции. — Я присел рядом на скамью.

— Вере, — отозвалась она, не отрываясь, дописывая строку. — Она в августе приедет. Я пишу, что у нас тут тихо и хорошо. — Она поставила точку, подняла глаза. — Это ведь правда, папа? Тихо и хорошо?

Я понял, о чём она спрашивает. Она знала про дознание — я сказал ей коротко, без тревоги, в самом начале, — и теперь спрашивала не о городе, а обо мне: можно ли писать подруге, что у нас всё хорошо, или это будет неправдой, которую дочь не хочет писать о доме.

— Правда, — сказал я. — Тихо и хорошо. То, что в Петербурге лежит какая-то бумага, — это не про дом. Это про службу. Дома тихо и хорошо, и так и пиши.

Она поглядела на меня внимательно — той петербургской сухой мерой, которой выучилась за год и которая мне в ней одновременно нравилась и чуть щемила, потому что в ней было прощание с детством, — поглядела и, видно, поверила, потому что кивнула и вернулась к письму.