— А про Анатолия Ивановича она спрашивает, — сказала Анна через минуту, ровно, будто между делом, не поднимая головы. — Кошкин. Вера пишет, он про меня спрашивал. Через семью, конечно, не прямо.

Я промолчал. Я знал это правило между нами, неписаное: про Кошкина она говорит сама, когда хочет, а я не спрашиваю. И сейчас она сказала — не мне даже, а так, в воздух, проверяя, как это прозвучит.

— И что ты Вере ответишь? — спросил я осторожно, держась той же ровной ноты.

— Что я ещё учусь, — сказала Анна. — И что это не отказ. Это терпение. — Она помолчала. — Варвара Алексеевна как-то сказала: если вернётесь к нему — то сами. Не потому, что так положено, а сами. Я это запомнила. Мне ещё рано возвращаться. Я ещё не доучилась — не курсы, а себя.

— Это хорошо сказано, — проговорил я. — Себя доучиться важнее курсов.

Она улыбнулась — краешком, по-петербургски скупо — и ничего не ответила, и я понял, что разговор окончен, что большего она сегодня не скажет, да большего и не надо.

Я посидел ещё минуту рядом, глядя на яблоню, под которой когда-нибудь — не скоро — всё у неё решится само. И думал я о том, как переменилась за этот год её манера говорить о важном: год назад она бы или промолчала вовсе, спрятав всё внутрь, или, наоборот, выложила бы разом, со слезами, с горячностью, требуя, чтобы я тут же что-нибудь решил и сделал. А теперь она роняла главное вот так, между делом, не поднимая головы от письма, ровным голосом, и в этой новой её ровности я узнавал — с тихим, чуть печальным удивлением — отчасти и себя, свою выучку, передавшуюся ей не наставлением, а просто тем, что она полтора года жила рядом и смотрела, как я держусь. Дети ведь перенимают не то, чему их учат словами, а то, что видят каждый день; и если Анна выучилась говорить о Кошкине так же ровно, как я говорю о Раздольском, то это была не её и не моя заслуга, а просто свойство всякого дома: дом лепит человека молча.

Я встал и пошёл к себе, оставив её под яблоней с письмами, с чернильницей, прижатой камешком бумагой и тем спокойным взрослым лицом, которого ещё год назад у неё не было.

* * *

А пятнадцатого июля Николай сдал свои пять задач.

Это вышло вечером, после ужина, и вышло торжественнее, чем я ждал, — не потому, что он торжествовал, а потому, что я вдруг увидел в этом обыкновенном мальчишеском деле черту, за которой кончалось одно и начиналось другое, и от этого простой вечер сделался для меня одним из тех вечеров, какие потом помнишь годами, сам не зная, чем они тебе так дороги.

Он пришёл ко мне в кабинет с тетрадью — не вбежал, как вбежал бы год назад, хвастаясь, а вошёл и положил тетрадь на стол спокойно, как кладёт работу человек, знающий ей цену.