И я давал себе — в который уже раз за эти дни — тот же зарок: не дать городу закостенеть от победы. Искать новое не из-под палки врага, а по своей воле. Беречь спорящих и сомневающихся пуще прежнего, раз уж главный спорщик умолк. Помнить, что застой подкрадывается не в борьбе, а в покое, не при враге, а после его смерти, — и что самое опасное для всякого дела время наступает не тогда, когда оно борется, а тогда, когда оно победило и расслабилось. Гордеев умер. Война кончилась. И самое время было насторожиться — не против внешнего врага, которого не стало, а против внутреннего: против самодовольства, костности, бронзы, которые подстерегают всякого победителя на другой день после победы.

И, идя домой по подмёрзшему снегу, в наступающих ранних зимних сумерках, я чувствовал не торжество победителя — победителем я себя не чувствовал, да и не был им, — а ту глубокую, чистую, заслуженную усталость, какая бывает у человека, доведшего тяжёлое дело до самого конца, до последней точки, ничего не бросив на полпути. Я довёл вражду до могилы — и проводил врага в эту могилу по-человечески. Большего совесть от меня не требовала. И впереди, за этой усталостью, за этими похоронами, за этой закрытой страницей, уже брезжило — тихо, по-зимнему, без шума — новое: пустеющий к зиме дом, ждущий хозяйку; дети, что приедут на Рождество; женщина на Торговой, умеющая ждать; город, который надо вести дальше уже не воюя, а просто строя. Жизнь продолжалась. Кончилась только война. А жизнь — продолжалась, и звала, и обещала, и ждала впереди, за могилой старого врага, как ждёт весна за всякой зимой.

Дома горел свет. Шёл к концу третий день по смерти Гордеева — и первый день города без него. Я толкнул калитку, под которой намело снега, и пошёл к дому, к свету в окнах, к Аграфене, к ужину, к своей живой, продолжающейся, никем уже не оспариваемой жизни.

В передней меня встретила Аграфена — как встречала всегда, как встречала и в ту ночь, когда я вернулся от одра.

— Похоронили? — спросила она.

— Похоронили, Аграфена Тихоновна. В фамильном склепе, рядом с отцом. Серафим отпел. И Морозкин приходил — на могилу, проститься.

— Морозкин? — Аграфена подняла брови. — К Гордееву на могилу? Вот это да. Полвека грызлись — а пришёл. — Она покачала головой, помолчала. — Видно, и впрямь смерть всё мирит. Что при жизни не мирится, то у могилы само сходится. Поздно только. Вечно мы, люди, миримся поздно, над ямой. Раньше бы — да гордость не даёт. — Она перекрестилась. — Ну, царствие небесное Тарасу Лукичу, какой ни был. Отгрызся. И вы, оба, отгрызлись. Слава богу. Хоть к старости в городе мир настанет.