Снег к третьему дню перестал, лёг, подмёрз; кладбище стояло белое, тихое, с чёрными крестами и склепами, проступающими сквозь снег. Где-то на тополе у собора, должно быть, ещё кричали последние грачи перед отлётом.

Я постоял ещё над засыпанной могилой, один уже — все разошлись. И поймал себя на странной мысли: что мне будет недоставать Гордеева. Не его самого, конечно, — а того, чем он был для моей здешней жизни: точкой отсчёта, мерой, тёмным зеркалом, в которое я полтора года глядел, проверяя себя. Всякий раз, делая ход, я невольно прикидывал: а как бы поступил Гордеев? — и поступал наоборот, и в этом «наоборот» выверял свою линию. Он был мне отрицательным образцом, антимерой: я строил себя от противного, отталкиваясь от него. А теперь антимеры не стало, и мне предстояло выверять себя без неё — труднее, потому что отталкиваться не от кого, надо самому держать прямую, без тёмного зеркала сбоку. Враг, оказывается, нужен не только чтоб с ним воевать. Враг нужен ещё и затем, чтоб об него мериться. И, теряя врага, теряешь эту меру, и остаёшься один на один с собственной совестью, которая — мера потруднее всякого врага.

Я надел шапку и пошёл с кладбища — последним из расходившихся, как был последним и у одра. Городской голова проводил видного гражданина в последний путь; враг проводил врага; живой проводил мёртвого. Служба исполнена. Долг отдан. Круг закрыт.

* * *

Домой я возвращался через весь город, мимо собора, мимо управы, мимо завода вдалеке, мимо всего того, что выстроил и наладил за полтора года, — и впервые шёл по этому городу как по вполне своему, без единого тёмного угла, без единого незакрытого счёта.

Гордеев был последним моим незакрытым счётом — и не денежным, а тем глубоким, человеческим счётом вражды, который не закроешь ни победой, ни деньгами, а только примирением или смертью. Теперь он был закрыт — и примирением, и смертью разом. Не осталось в городе человека, с которым я был бы в непрощённой ссоре, в незакрытой вражде. Ровное место, о котором я мечтал, стало наконец совсем ровным — ни ямы, ни кочки, ни тёмного угла. Можно было жить дальше — просто жить, строить, растить, любить, без той тёмной ноты вражды, что звучала фоном все полтора года.

Я думал, идя, и о том, что станет теперь с городом без Гордеева. Не сразу, но станет — это я понимал. Тридцать лет Бережанск держался на негласном противостоянии двух сил: гордеевской, тянувшей город к застою, к старине, к тому, чтоб всё оставалось, как при дедах, выгодно немногим; и моей — да и не моей одной, а той, что я собрал вокруг себя, морозкинской, серафимовской, красновской, — тянувшей к росту, к школам, к заводам, к новому. Покуда был жив Гордеев, эти две силы держали друг друга в напряжении, как держат свод две встречные арки, и из их противоборства рождалось живое движение города. А теперь одной арки не стало. И я опасался — трезво, без паники, но опасался, — что без противодействия наша сторона может закостенеть, обрюзгнуть, забронзоветь, как костенеет всякая власть, оставшаяся без оппонента. Гордеев, сам того не желая, был городу полезен — как полезна болезни прививка, как полезен мечу точильный камень. Он не давал нам расслабиться. Теперь придётся не расслабляться самим, без его понуканий, — а это, я знал по истории и по прежней службе, удаётся немногим.