Первым потянулся Трофимов.

* * *

Поверенный, оставшись без хозяина, повёл себя именно так, как ведёт себя в подобных случаях человек без своего стержня, служивший не делу, а силе: он кинулся подбирать выпавшее из мёртвой руки.

Двадцать лет ведя гордеевские бумаги, Трофимов знал в них всё — все долговые крючки, все закладные, все тёмные места; и теперь, при растерянном, ничего не смыслившем в делах Петре Тарасовиче, он рассчитывал прибрать гордеевское наследство если не к рукам, то под себя — стать при наследнике тем, чем был при покойном, а то и больше, потому что наследник слаб, а он, Трофимов, силён знанием. Он осадил Петра Тарасовича с первого же дня — да что с первого, ещё до похорон, чуть ли не у тела: совал бумаги на подпись, торопил, пугал, плёл, что без него, Трофимова, всё рухнет, что должники разбегутся, что дело пропадёт. Это была обычная уловка таких людей — напугать наследника беспомощностью, чтоб сделаться при нём незаменимым; уловка старая, как мир, и действующая безотказно на всякого, кто сам в деле не смыслит и со страху хватается за первого, кто уверенно говорит «без меня пропадёте». Пётр Тарасович и хватался — со страху, от растерянности, от непривычки решать. И мягкий Пётр Тарасович, не умея противостоять напору, уже готов был отдаться в трофимовские руки, как отдаются в руки единственного, кто, кажется, знает, что делать.

Я вмешался — не потому, что мне было дело до гордеевского наследства, а потому, что не мог смотреть, как стервятник прибирает растерянного человека, пришедшего ко мне за советом и доверившегося мне. Пётр Тарасович прибежал ко мне в смятении: Трофимов наседает, бумаги непонятны, должники беспокоят, голова кругом. И я сел с ним и разобрал.

Разобрал не как голова — гордеевские дела были частные, не городские, и лезть в них по должности я не имел права, — а как сосед, которого попросили помочь. Я позвал Белкина, лучшего в уезде юриста, и мы втроём, за два вечера, разложили гордеевское наследство по полочкам: что есть, что должно, кому, на каких условиях, где Трофимов наврал, а где сказал правду. И оказалось — как всегда оказывается, когда тёмное дело выносят на свет, — что Трофимов нужен куда меньше, чем уверял; что должники никуда не разбегутся, потому что им же хуже бежать от законного долга; что дело хоть и велико, да просто, если вести его честно, без крючков; и что мягкий Пётр Тарасович вполне может вести его сам — не с гордеевской хваткой, конечно, поскромнее, но честно и без потерь.

— А Трофимов? — спросил Пётр Тарасович, выслушав. — Куда его? Двадцать лет при отце был.