— Рассчитайте, — сказал Белкин сухо. — По совести, не обидев, выходное дайте — но рассчитайте. Такой при честном деле не нужен, а при нечестном опасен. Двадцать лет он отцу вашему служил не из верности — из выгоды. Кончилась выгода — кончится и служба, при первом же удобном случае он вас и предаст, и обчистит. Гоните, Пётр Тарасович. Мягко, но твёрдо.

Я смотрел на Петра Тарасовича, разбиравшего вместе с нами отцовы бумаги, и думал, как ему, должно быть, странно и горько открывать в этих бумагах истинное лицо отцовского дела. Гордеев при жизни прятал свои крючки и закладные от всех, в том числе, кажется, и от сына, не доверяя его мягкости; и теперь сын впервые видел, на чём держалось отцово богатство, — на чужих долгах, на чужой нужде, на удавке, накинутой на полгорода. И видно было, что мягкому, неплохому в сущности Петру Тарасовичу стыдно за отца, стыдно открывать, какими крючками тот держал людей; и в этом стыде сына за отцовские дела было что-то искупительное, что-то, обещавшее, что дело при сыне очистится, потеряет хищную хватку, станет честнее. Дурное в отце вызвало стыд в сыне — а стыд за дурное есть начало доброго.

— Вот это, — Белкин ткнул пальцем в одну закладную, — закон позволяет вам, Пётр Тарасович, держать до последнего. Должник в полной вашей власти, можете и дом отнять. Отец ваш так бы и сделал. А по совести — простите. Должник — вдова с детьми, мужнин долг тянет, не выплатит вовек. Отнимете дом — пустите по миру; простите — наживёте доброе имя, какого у отца не было. Выбирайте: закон или совесть.

— Прощу, — сказал Пётр Тарасович, не задумавшись. — Вдову по миру пускать — да боже упаси. Прощу.

И в этом «прощу», сказанном без раздумья, было всё, что отличало сына от отца: там, где отец видел крючок и власть, сын видел вдову с детьми. И я порадовался за город, в котором гордеевское дело переходило в такие руки, — не хваткие, но совестливые, а совесть в деле, на долгий срок, надёжнее всякой хватки.

И Пётр Тарасович — впервые, может, в жизни проявив отцовскую твёрдость, которой все от него ждали и не дожидались, — рассчитал Трофимова. Дал ему выходное, поблагодарил за двадцать лет и указал на дверь. Трофимов, не ждавший такого от мягкого наследника, оскорбился, пытался грозить, намекал, что много знает, — но знать-то, как выяснилось, было особо нечего, тёмные гордеевские дела вынесли на свет и обезвредили, и угрозы повисли пустые. И поверенный ушёл — искать нового хозяина, новую силу, к которой прибиться; а в Бережанске такой силы, кроме меня, не осталось, ко мне же он уже сунулся и был отослан. Так Трофимов остался ни при чём — флюгер без ветра, — и это была справедливость не моя, а самого устройства вещей: кто служит силе, тот с силой и пропадает.