Одно неверное слово про милосердие или любовь к ближнему, и этот всероссийский инквизитор спишет меня в утиль, как зараженного крамолой идеалиста.

Фальшивить перед таким зверем было равносильно самоубийству.

Я выдержал его тяжелый, немигающий взгляд.

В голове отчетливо щелкнуло: шаг влево, шаг вправо — расстрел.

Этот старик не вызывал у меня ни капли уважения, но играть требовалось по его правилам. Анна Францевна его по-настоящему боялась.

— Гуманизм? — Я позволил себе едва заметно пожать плечами, не отводя глаз от лица князя. — Я таких слов не знаю, ваше сиятельство. И братства никакого на той набережной не было. Была метель, пустая улица и ребенок. Ни городовых, ни случайных прохожих. Никого. Только я.

Я чуть подался вперед, положив ладони на колени. В голосе не было ни вызова, ни оправдания. Только холодная констатация.

— Можно было пройти мимо. Сказать, что это чужая беда, и отвернуться. Но я так не привык. Порядок, князь, держится не на тех, кто отворачивается. Он держится на тех, кто берет на себя ответственность, когда больше некому. Смерть не должна забирать свое у меня на глазах, если я в силах ей помешать. Я оказался рядом, увидел проблему — и решил ее. Взял и сделал то, что должен был сделать отсутствующий городовой. Вот и все. Никаких высоких материй.

В кабинете повисла густая тишина. Только маятник напольных часов безжалостно рубил секунды.

Мещерский смотрел на меня не моргая. Его впалая грудь мелко дрогнула, и в тишине раздался сухой, каркающий звук — князь беззвучно засмеялся.

— Порядок. Ответственность сильного… — просипел Мещерский, с видимым удовольствием пробуя эти слова на вкус. — Это верный подход. Государственный.

Он чуть повернул голову в сторону Анна Францевны, но продолжал смотреть на меня.

— У вас будут гости и пожертвования. — В сип князя приходилось вслушиваться, напрягаясь. — И что же вы будете делать с сиротками на купеческие капиталы? Библиотеки им строить? Книжки читать про права и свободы? Растить новую смену для университетов?

«Еще одна проверка», — мелькнуло в голове.

Я даже не улыбнулся. Мой голос прозвучал сухо и тяжело:

— Дай босяку умную книжку, ваше сиятельство, и он просто пойдет резать карманы с научным подходом.

Мещерский замер.

— Не будет у них времени на книжки, — припечатал я. — За станками и в мастерских вся дурь уйдет, крамола в башке — она исключительно от безделья и сытости. Дай мальчишке тяжелую работу до седьмого пота, чтобы он к вечеру ног не чувствовал и до койки едва доползал, — и у него не останется сил на бунты. Будет работать и приносить пользу. Порядок требует труда, а не стихов.