Но стоило мне поймать его взгляд, как любые мысли о физической немощи испарились. Глаза князя были мертвыми. Тяжелые, немигающие буркалы хищника. Передо мной стоял как минимум смотрящий всероссийского масштаба.

Я до предела напряг мышцы, заставляя себя не дышать, чтобы не выдать рвущийся наружу кашель. Ноги предательски поплыли, слабость после болезни накатила душной волной, но я заставил себя выдержать этот мертвый взгляд.

— Прошу простить мое бесцеремонное вторжение, Анна Францевна, — произнес Мещерский.

От этого звука кровь мгновенно стыла в жилах. Князь не говорил — он сипел. Надтреснутый, сухой полушепот заполнил комнату, заставляя подсознательно задерживать дыхание.

Тяжело опираясь на трость с костяным набалдашник, князь прошел к свободному креслу и грузно в него опустился. Сзади, у дверей, остался стоять его немой, массивный, как скала, телохранитель в глухом черном сюртуке.

Мещерский положил узкие, бледные ладони на набалдашник трости. Выдержал паузу, в которой тиканье часов казалось оглушительным, и заговорил:

— Заигрываете с левой прессой, сударыня? Дорошевич… этот молодой Чехов… Вы пустили в свой дом разносчиков либеральной заразы. К чему такие опасные танцы?

Анна Францевна, еще минуту назад балансировавшая на грани паники, вдруг преобразилась. Инстинкт выживания победил страх. Она выпрямилась.

— Это всего лишь пиявки, ваше сиятельство. — Ее голос прозвучал ровно, с идеальной долей светского холода. — Медицинский инструмент, не более.

Мещерский чуть склонил голову набок, прислушиваясь. На его провалившихся губах дрогнула едва уловимая, циничная усмешка.

— Журнальные щелкоперы сделали свою работу. Они меня опорочили, они меня и оправдали. Я получила от них все, что мне было нужно. Больше двери этого дома для них не откроются.

В кабинете повисла секундная тишина. Мещерский медленно, оценивающе кивнул. Теория про пиявок пришлась ему по вкусу.

Тяжелый, тусклый взгляд князя неторопливо сполз с хозяйки дома и уперся в меня. Воздух вокруг снова сжался. Я почувствовал себя так, словно к затылку приставили ледяной ствол револьвера.

— Изящно, — просипел Мещерский. А затем чуть подался вперед, вперив в меня немигающий взор. — А что же наш юный герой? О вас гудит весь Петербург. Спаситель.

Его сухие пальцы забарабанили по кости трости.

— Скажи мне, юноша… Откуда вдруг взялись идеалы либерального братства? Зачем ты за чужим дитятей прыгнул? Собаки на улице за кость грызутся, а ты жизнью рискнул ради чужой, незнакомой девчонки. Откуда в тебе этот… гуманизм?

Последнее слово он выплюнул так, словно оно было глубоко матерным. Это был не светский вопрос, а допрос с пристрастием.