Оставшись наедине с полицейским, я сунул руку во внутренний карман пиджака. Пальцы привычно нащупали пачку ассигнаций. Отсчитав ровно тридцать рублей, я выложил их на зеленое сукно и сдвинул к краю стола.

Взгляд пристава мгновенно потеплел на несколько градусов.

— Скандал не нужен никому, — ровно произнес я, обозначая условия сделки. — Ни нам, ни вам. Приют готов закрыть глаза на этот прискорбный инцидент и не давать ход встречной жалобе. Но у меня есть условие. Этот негодяй должен лично извиниться перед воспитанниками, которых он оскорбил, а затем собрать свои манатки и бежать из Петербурга куда подальше.

Пристав задумчиво коснулся хрустящих купюр.

— Потому что одно дело — тихо договориться с вами и решить все миром, — добавил я, вбивая последний гвоздь. — И совсем другое — если об этом прознает Анна Францевна. А она прознает, если Степан Петрович будет болтать или писать кляузы. И вот тогда прилетит всем.

Этого оказалось более чем достаточно.

Пристав мгновенно смахнул тридцать рублей со стола прямо в карман мундира. На его лице расцвела широкая, благожелательная улыбка государственного мужа, радеющего за порядок.

— Да-да, вы абсолютно правы, Арсений, — закивал он, словно мы обсуждали благотворительный бал. — Присяжные вас, несомненно, оправдают, а вот ненужная шумиха… Она ведь и на меня тень бросает. Совершенно ни к чему нам эти дрязги. Не извольте беспокоиться, я сам со Степаном Петровичем переговорю, он все поймет и принесет извинения. Все решу в лучшем виде.

Полицейский щеголь грузно поднялся и одернул мундир.

— Мое почтение, Владимир Феофилактович! — громко бросил он в сторону книжных шкафов. — И вам всего доброго, Арсений.

Через минуту тяжелая дубовая дверь захлопнулась, и шаги легавых окончательно стихли в коридоре. Инцидент был исчерпан.

Директор выбрался из своего укрытия между шкафами и буквально рухнул в кресло. Дрожащей рукой он стянул пенсне и принялся остервенело вытирать скомканным платком взмокший лоб.

— Господи, помилуй… — пробормотал он, глядя на меня совершенно ошарашенными глазами. — Арсений… Да как же это? Я давно задаюсь вопросом, как у тебя так ловко получается? Откуда такие умения?

Он растерянно всплеснул руками.

— Это же сложнейшая, чиновничья дипломатия! Вычурная эквилибристика! И перед генералом Зарубиным тогда не робел, а сейчас… Вы же тертого пристава буквально вокруг пальца обвели! Перекрутили да еще раскланялись на прощание! Где… где вы этому научились, мальчик мой⁈

Я смотрел на учителя и понимал, что сейчас ступаю по очень тонкому льду. Спалиться нельзя.