— Вздор! — Голос Анны Францевны звякнул, как бьющийся хрусталь. Она сделала шаг вперед, ее ноздри гневно раздувались. — Вы держите меня за слепую дуру⁈ Ступени оставляют синяки на коленях, а не сбитые в кровь кулаки! Вы дрались, Арсений! Дрались, как последний портовый грузчик!

Она начала меня распекать, а мне оставалось только молчать. Приходилось стоять, покорно опустив глаза, и выслушивать нотации.

Говорила о том, что уличные замашки неискоренимы, что один такой скандал может навсегда закрыть передо мной двери приличных домов и опозорить ее честное имя. Мое эго внутри глухо рычало, но холодный рассудок держал его на цепи. Она была права.

Расплата продолжилась в библиотеке.

Пришедшие учителя словно почувствовали недовольство хозяйки и гоняли меня в хвост и в гриву. Тягучие, выматывающие уроки физики, математики и латыни. Но я упрямо скрипел пером, вызубривал склонения и демонстрировал идеальное прилежание, чтобы хоть немного задобрить матушку.

После занятий состоялось чаепитие. Мы сидели в малой гостиной. Тончайший китайский фарфор тихо позвякивал о блюдца.

Анна Францевна все еще недовольно и подозрительно косилась на мои фингалы, но первый, самый страшный гнев прошел.

Она грациозно отпила чай и начала благодушно рассказывать светские новости. Намедни ее официально пригласили на званый обед к графу Игнатьеву, а в пятницу ожидали на суаре у княгини Мещерской. Лед отчуждения, сковавший ее после скандала, окончательно треснул. Репутация была полностью восстановлена, она снова стала величиной в Петербурге. Осознание собственной значимости явно ее размягчало, возвращая расположение духа.

Когда чай был допит, Анна Францевна пригласила меня в кабинет.

Она опустилась в глубокое кресло, тяжело вздохнула и выложила на полированную столешницу пухлую папку из тисненой кожи.

— Все готово, Арсений, — тихо произнесла она, положив ладонь на папку. — Здесь документы об официальном опекунстве.

Она внимательно, с затаенной тревогой посмотрела на мои сбитые костяшки и покачала головой.

— Я склонялась к тому, чтобы отпустить тебя… Но теперь, глядя на это, даже не знаю. — В ее голосе зазвучало сомнения.

Я медленно опустился на стул напротив. Ссутулил плечи, на лицо легла маска глубокой, затаенной сыновней скорби.

— Понимаю ваши опасения, матушка. — Голос дрогнул, прозвучав глухо и надломлено. — Но поймите и вы меня. Эта поездка… не блажь. Это мой последний долг.

Я поднял на нее глаза, полные печали.

— Там, на погосте, лежит моя мать. Я должен поехать. Должен поклониться ей в последний раз и попросить прощения. Мне нужно. Чтобы вернуться сюда, под ваше крыло, и начать новую, чистую жизнь. Без оглядки на прошлое. Умоляю, позвольте мне отдать этот долг.