К утру в строю осталось всего тридцать пять человек. Почти все они были ранены и контужены, но стрелять еще могли. Палыч отремонтировал орудие, но после первых же выстрелов у него опять намертво заклинило затвор, и старик вместе со своими артиллеристами стали в окопы с винтовками в руках.
Неожиданно послышался веселый голос повара:
— Доброе утро, доброе утро! Как спалось? Прошу завтракать… — Горацио расхаживал по окопам и раздавал бойцам пайку. — Филе-миньон из годовалого оленя, сегодня удалось на славу. А бокал «Шато Лафит» прекрасно оттенит его вкус. О! Не стоит благодарности, кушайте, кушайте…
— Пошел в задницу, лягушатник…
— Иди к черту…
— Сотри свою чертову ухмылку с рожи, идиот…
Бойцы явно не разделяли веселье француза и костерили его почем зря. Но гнетущая зловещая тишина на позициях отступила. Стало как-то легче.
— Сдурел поваренок, — зло буркнул Зеленцов.
— А нехай, — равнодушно ответил ему Степа, аккуратно востря свою каму на оселке, — свихнутому помирать легче.
— Доброе утро, господа! — Легран наконец добрался и до нас. — Прошу завтракать!
Он сноровисто раздал по половинке печеной картофелины с маленьким кусочком сухаря, слегка смазанным смальцем, а потом налил из баклаги по полкружки теплой вонючей воды.
— Сам ел?
— А как же, господин коммандант! — весело ухмыльнулся Горацио. — Не подскажете, где бы мне пристроиться с моей Жизель? — Он любовно провел рукой по прикладу своей винтовки. — Должность повара ввиду полного отсутствия продуктов стала неактуальна, поэтому я решил слегка переквалифицироваться.
— Идем — Паша Оладьев поманил его пальцем. — Так уж и быть, пристрою тебя к делу.
Потом опять стало тихо. Жужжали мухи над раздувшимися трупами да где-то вдалеке подвывали гиены, чуявшие запах мертвой плоти. Было прекрасно видно, как британцы устанавливают пару каких-то монструозных орудий, прибывших к ним на железнодорожных платформах. И мы все прекрасно понимали, что отсчет времени нашей оставшейся жизни начнется с первыми выстрелами этих громадин.
Мне хотелось как-то подбодрить парней, но в голову ничего не приходило. Попробовал написать прощальное письмо Пенни, но в итоге накорябал какие-то банальности. Вот же черт!
Неожиданно рядом раздался голос Степана, запевшего старинную казачью песню:
Степа пел с чувством, истово, казалось, что слова у него льются прямо из сердца. Мне сразу стало жутко тоскливо, но одновременно как-то легче, и я невольно стал ему подпевать:
Меня поддержал Паша Оладьев, а потом к нам присоединился Зеленцов. Песня загремела над изрытыми воронками позициями: