— Ловко. Редкий навык, штучный. У Странников. Да и Хранителя, что так мог, я знавал только одного, — дед перевёл взгляд на картину и словно опомнился.
— Лидочка, Яр говорит — рисунок твой приглянулся ему. Он тех двоих, что у костерка греются, вчера видал. Просил копию сделать, чтоб им передать. Сможешь ли?
Отец с дочерью переводили взгляды с Мастера на меня и обратно. Задавать вопросы он явно начал рановато, тем более такие — я бы наверняка и сам на их месте «включился» бы гораздо позже.
— Если я верно понял, деда, он ведь вылечил тебя? — осторожно, будто по льду шагая, спросил Саша.
— Всё так, — кивнул старик, и провалиться мне, если он не выглядел при этом счастливым и гордым. — Да Яри с запасом отвалил, кабы не поболее, чем Степан в прошлый раз. Так что, думаю, поживу ещё, ага.
И внучата бросились обнимать сперва его, а потом и меня, хлюпая носами. И чаем на полу, про который все так и забыли. Но Лида, северное воспитание, порыдала мне в грудь недолго. А после подняла оброненную тряпку и навела порядок под одобрительным взглядом деда.
— Я дарю вам картину, — сказала она, вернувшись из-за белой двери, видимо, санузла, уже без инвентаря, вытирая руки чистым вышитым полотенцем.
— Давай на «ты», Лид. Мне копию можно. Сканер найдём где-нибудь? — уточнил я.
— Она мне покоя не даст тогда, Яр. Буду глядеть на неё и думать, что за дедушкино здоровье, за чудо, фальшивыми деньгами рассчиталась. Не дело это, — серьёзно, очень по-взрослому ответила она. — А нам я другую нарисую. Не обижай отказом.
Разумеется, обижать никого я не планировал и не стал. Мы ещё часа два слушали байки ожившего Мастера, который явно переживал, что ничего, кроме внучкиной картинки, мне от него не потребовалось. А Лида время от времени поглядывала на меня такими глазами, что я, кажется, начал догадываться, кто на новом рисунке сможет сидеть у костерка третьим. Эту темноволосую сероглазую вечно хмурую морду я частенько брил по утрам.
Дорога была примерно такой же, поэтому от размеренных и неторопливых размышлений то и дело отвлекали, мягко говоря, особенности дорожного покрытия и такие же лютые переезды за мощными дощатыми красно-белыми шлагбаумами, перебраться через которые без потерь могла, пожалуй, лишь тяжелая военная техника. Гусеничная.
Мы с Рафиком на судьбу не жаловались, понимая бесперспективность этого занятия, поэтому хором ругали битый асфальт и блестящие макушки рельс самыми последними словами. Это занятие, ясное дело, тоже особыми перспективами не блистало. Но хоть душу отводили: я — свою, человечью, Странничью, а он — свою, японо-механическую.