— Я не уйду без тебя. Или горим вместе — или залезай. Вы это умеете, я видел, — в лесу за ручьём истошно закаркали вороны. Мне было плевать на них. Я пытался заставить предвечную сущность сделать то, что хотел я, против её воли.
От места, где к тонкой веточке крепился ажурный тёмно-зелёный листочек, потянулся еле заметный глазу росток, чуть толще волоса. Я поднёс руку — и он втянулся в красную борозду на левой ладони. Разрывавшую надвое линии жизни и судьбы.
— Или горим вместе, — будто эхом отозвался внутри голос Ольхи. — Если сможешь — возьми моё тело.
Речь её звучала более внятно, чем несколько минут назад. Или секунд. Или часов — за временем не следил вовсе. И, кажется, в ней чувствовалась безысходность. И жалость. Ко мне. Она жалела не себя — меня! И от этого рассерженный ёж Яри внутри превратился в стаю осатаневших дикобразов. Белые иглы словно сдирали остатки мяса с рёбер внутри. Легкие, наверное, давно сгорели, и дышал я или нет — как-то не задумывался.
В несколько движений вырубил лопаткой ком земли с дрожавшим от каждого удара стволиком Ольхи. Получилось с два моих кулака примерно. За неимением тары, оттянул ворот футболки и осторожно, как смог, погрузил землю с ростком внутрь. Если повезёт — листья отрастут новые. А если нет — уже не важно.
— Яр, беги! — звякнуло в голове, когда я выпрямился над ямкой, откуда только что забрал Древо. Чувствуя кожей, внутренней её поверхностью, как что-то движется от левой ладони вверх, разветвляясь и пробивая путь к ногам и правой руке.
Что-то мелькнуло, едва различимо для глаз. По правой щеке и уху скользнули какие-то не то нити, не то волосы. И в ямку над ключицей, между шеей и плечом, будто кто-то вбил раскалённый гвоздь.
Это было хуже, чем тогда, на Ведьмином озере. Гораздо хуже.
Боль рванула так, что я рухнул, как подрубленный, едва успев дёрнуть головой назад, чтобы не завалиться на прижатую к животу Ольху. Хотя, назвать это чувство болью — всё равно что Эверест — болотной кочкой или Мировой океан — паршивой лужицей. Слов таких в нашем языке не было, как и понятий в нашем мире. Я одновременно горел дотла и окоченевал от лютой стужи, разъедаемый солью и кислотой. Все рецепторы, тактильные, зрительные и вкусовые, посылали в мозг сигналы, которые он не мог интерпретировать иначе, чем невыносимые, не измеримые ничем страдания. В ушах, будто на фоне издевательски-торжествующего инфернального хохота, звучало:
— Безумец! Ты решил отнять добычу в Чёрного Древа? Теперь ты станешь служить нам вечно! И му́ки твои не прекратятся никогда, мерзкая мелкая двуногая тварь!