Полыхнуло сильнее. Значительно сильнее. Меня от шершавой тёмной коры откинуло так, будто слон лягнул. Стадо слонов. Из удачного было только то, что, скользя спиной по островку, я через пару метров нагрёб приличную подушку из мха под головой. И то, что до шелестящих чуть дальше острых лент рогоза не доехал. Потом, когда вернулось зрение, выяснилось, что удача на этом не закончилась.
Колоду-гроб, в которую превратился ствол Древа, когда оно сбежало ко мне за пазуху, развалило пополам, вдоль, от самого корня. Левая часть, поуже, на которой осталось больше ветвей, рухнула на землю. Правая пока держалась вертикально, но, кажется, без всякой уверенности и надежды. Я видел, как поднимались корни, будто вырываясь вместе с частью устланной мхом площадки у подножия. Которую я изрыл ямами, как последний сурок. Светлая древесина ствола на глазах наливалась красно-бурым по всей длине. Кроме пугающей черноты, что зияла на месте сердцевины. Чёрный будто выжег её давным-давно. Древо стояло без стержня, без основы. И стояло бы ещё Бог знает сколько, не притащи сюда меня.
— Поднимайся, Яр! Он ещё может очнуться. Нам надо бежать, — вернул к жизни окончательно «голос» Ольхи. Грустный, кажется. В фильмах, что я видел, бывало, что неприкаянные души смотрели на собственные похороны: как друзья и близкие, рыдая, опускали в землю или ставили на полку их тела или прах. С той же примерно грустью. А буквально этой ночью я испытал то же самое во сне. Отвратительно, надо сказать.
Ноги и руки расползались во все стороны, будто я напялил две пары коньков на все конечности и решил переползти укрытое голым льдом озеро на четырёх костях. Чувствовать это на твёрдой земле, покрытой мягким мхом, было необычно. И тревожно. Но некогда.
Наплевав на жалобный вой вестибулярного аппарата, я рванул с низкого старта, как только стало чуть меньше шатать. И, оттолкнувшись от этого берега, перелетел на противоположный, рухнув плашмя, как спиленный, не успев даже руки выставить. Пока бежал — радовался, что сабли рогоза легли вповалку после того, как Ярью разорвало саркофаг Ольхи. Упав, понял, что радовался рано.
В голове начинал пробуждаться тот самый вой-визг, что едва не убил меня, когда его издавала чёрная Машка у ночного озера. Только сейчас это было сильнее в несколько раз. Правда, и я с тех пор немного поднатаскался.
Правая рука и нога слушались неохотно и не с первого раза. Но пока слушались. Походкой зомби, волоча ботинок и собирая им мох и траву, я доковылял до кочки с баулом. Зарядить получилось сразу — там сложно перепутать, какой стороной что во что совать. Сложнее было закинуть на правое плечо камуфлированную трубу, потому что правая рука слушалась отвратительно. Но как-то справился и с этим. Визг в голове и, кажется, во всей вселенной вокруг, сбивал с мыслей, отвлекал и причинял физическую боль. Но мне бывало и больнее. Хоть и нечасто. Я поднял прицельную планку и выбрал наименьшую дистанцию. Отсюда, от края леса, до останков древа, алевших посреди островка свежей убоиной, было от силы метров полтораста. Оставалось надеяться, что выстрел не спалит разом площадь больше. Про минимальную дистанцию до цели я как-то забыл уточнить у Ключника.