Но самое главное – картина дышала. Не в прямом смысле. Но краски на ней были живыми, они слегка переливались, а фигуры будто бы застыли не в момент позирования, а в момент тихой, счастливой совместной работы. Ловушка для мгновения. Заклинание памяти.

– Это работа моей матери, – тихо сказал Альдор. – Она была не только знатоком растений. Она была артефактором эмоций. Она умела вкладывать их в картины, в музыку, в стихи. Чувства. Настоящие, чистые. И запечатывать их. Эта картина хранит момент покоя. Семейный момент. Защищенности. – Он положил руку на раму. – Она может помочь. Не вылечить тоску, но уравновесить ее. Дать тебе точку опоры здесь, в прошлом этого места. В хорошем прошлом.

Элис смотрела на картину. Она чувствовала исходящее от нее тепло. Не физическое. Эмоциональное. Тихий свет, похожий на свет домашнего очага в зимний вечер.

– Как?

– Дотронься. И позволь картине говорить с тобой. Не бойся.

Элис осторожно протянула руку, коснулась краски в том месте, где была изображена рука Лиранель на плече Альдора.

И мир вокруг поплыл.

Она не перенеслась физически. Она осталась стоять в мастерской. Но в ее сознание хлынул поток ощущений. Не образов, а именно ощущений. Чувство безопасности. Тихой радости от совместного труда. Запах масляных красок и свежезаваренного травяного чая. Звук легкого скрипа пера по бумаге (молодой Келл что-то рисовал). И над всем этим – чувство глубокой, безусловной любви. Любви матери к сыну, учителя к ученику, любви между двумя разными существами, нашедшими общий язык.

Это было не ее воспоминание. Но оно стало ее опытом. Оно наполнило ту пустоту, которую точила ностальгия. Оно сказало ей: «Ты не первая. Ты не одна. И здесь, в этих стенах, тоже может быть дом. Может быть семья. Может быть покой».

Слезы текли по ее щекам, но это были слезы облегчения, очищения. Она отняла руку, и поток прекратился. Но чувство осталось. Теплый, прочный комок в груди, противоядие от ядовитой тоски.

– Спасибо, – прошептала она.

– Это она тебе помогла, – сказал Альдор, глядя на портрет матери с невыразимой нежностью. – Ее дар все еще жив здесь. – Он накрыл картину холстиной снова, но теперь это был не жест уважения к прошлому, а сохранение инструмента на будущее. – Используй это. Когда станет тяжело. Эта комната и эта картина пусть будут твоим убежищем. Не только физическим. Эмоциональным.

С тех пор, когда на нее накатывала волна наведенной тоски или просто собственная грусть, Элис приходила в мастерскую. Иногда сидела рядом с завешенной картиной, и ее успокаивающее присутствие было ощутимо. Иногда прикасалась, чтобы зарядиться тем самым чувством защищенности. Это помогало. Это давало силы не оглядываться назад с болью, а смотреть вперед.