Потом стали приходить «подарки». Не такие, как от Альдора когда-то. Мрачные, двусмысленные. Однажды утром на пороге зимнего сада она нашла пучок полевых цветов, точь-в-точь таких, что росли на опушке леса у Полянки. Они были свежими, с каплями росы. Как они сюда попали? Келл, обследовав их, нахмурился: «Простая иллюзия, подкрепленная магией дальновидения. Кто-то смотрит на то место, где росли эти цветы, и проецирует их образ сюда. Это изощренно».

В другой раз, когда она занималась в библиотеке, на страницу открытой книги упал засушенный листок клена, ярко-красный, осенний. Такие клены росли только в долине, далеко к югу от гор. В листке не было магии, только запах. Запах влажной осенней земли, грибов и дыма. Запах дома.

Элис никому не говорила об этом. Не хотела выглядеть слабой, ноющей по прошлому, особенно после своей стойкости на пиру. Но эти атаки по ностальгии делали свое дело. Она стала задумчивее, тише. Часто смотрела на юг, и в ее глазах читалась не стратегическая оценка, а грусть.

Альдор заметил. Он всегда замечал.

– Тебе снятся сны, – сказал он однажды за ужином.

– Да, – призналась она, не в силах лгать.

– О доме.

– Да.

Он отложил вилку, его янтарные глаза изучали ее лицо.

– Это не естественная тоска, Элис. Это магия. Чувственная, тонкая магия внушения. Кто-то намеренно раскачивает твою ностальгию, делает ее острее, болезненнее. Игнита. Или кто-то из ее магов. Они бьют по тому, против чего нет щитов – по памяти, по чувствам.

Элис почувствовала облегчение и новый страх. Значит, это не ее слабость. Это атака.

– Зачем? Чтобы я сама захотела уйти?

– Чтобы ты стала уязвимой. Рассеянной. Чтобы твоя воля дрогнула. Уставший, тоскующий солдат совершает ошибки. А нам ошибки сейчас непозволительны. – Он помолчал. – Нужно что-то с этим делать. Но я не силен в таких тонкостях. Моя магия – это сила, защита, трансформация. Не исцеление душ.

– Я справлюсь, – сказала Элис, но без прежней уверенности.

– В одиночку – нет. – Он встал. – Есть кое-кто. Вернее, кое-что. Пойдем.

Он повел ее в художественную мастерскую, где она проводила столько времени. Но на этот раз он подошел к дальней стене, к которой была прислонена большая, запыленная картина, закрытая холстиной. Он сдернул ткань.

На картине была изображена не абстракция и не звездная карта. Это был портрет. Групповой портрет. На нем Альдор, выглядевший намного моложе, в менее строгой одежде, сидел в кресле в этой же самой комнате. Рядом с ним, положив руку на его плечо, стояла женщина с умным, спокойным лицом – Лиранель, его мать. А у ее ног, с мольбертом в руках и пятном краски на щеке, сидел ребенок. Мальчик лет десяти с перламутровой кожей и пепельными волосами. Келл.