Предложение было неожиданным. Но в нем был смысл. Это было не пассивное наблюдение, как за ледником. Это было действие. Создание.

– Хорошо, – согласилась она. – Покажи.

И он начал. С самого простого. Как держать серебряный рейсфедер. Как смешивать чернила из сока горных ягод и минеральной пыли. Как чувствовать легкость линии. Его огромные, способные разорвать сталь руки были удивительно нежны и точны в этих занятиях. Он не касался ее, поправляя, только показывал на своем листе.

Первые ее попытки были неуклюжими, линии дрожали. Она пыталась изобразить лист папоротника из сада. Получалось коряво. Она разозлилась, скомкала пергамент.

– Не торопись, – спокойно сказал Альдор, разворачивая другой лист. – Ты думаешь о результате. Думай о процессе. О том, как твой инструмент скользит по поверхности. О том, какой формы изгиб. Результат придет позже. Или не придет. Это не важно. Важно – движение руки и концентрация.

Она попробовала снова. И еще. И через час ее лист уже отдаленно напоминал папоротник. Он не был красивым. Но он был сделанным. И в процессе его создания мир вокруг – громадный, холодный, чужой – на время отступил, сузившись до размера листа бумаги и кончика пера.

– Вот видишь, – сказал Альдор, глядя на ее работу. В его голосе звучало одобрение. – Это начало узора. Теперь ты можешь добавлять детали. Прожилки. Тени. Или оставить как есть. Это твой выбор.

В тот день она провела в зале несколько часов, забыв о времени. Рисование оказалось медитацией, якорем в море непонимания. Когда она наконец отложила перо, ее шея затекла, а в пальцах чувствовалась приятная усталость. Она огляделась. Альдор сидел в дальнем углу зала, на грубом каменном сиденье, и что-то читал. Он дал ей пространство, но остался рядом. На случай, если понадобится.

– Спасибо, – сказала она, подходя.

Он поднял голову.

– Тебе понравилось?

– Да. Это помогает.

– Тогда зал всегда в твоем распоряжении. Чернила и пергамент в шкафу у стены.

Она кивнула и направилась к выходу. На пороге обернулась:

– Альдор?

– Да?

– А ты рисуешь что-то кроме звезд и формул?

Он на мгновение задумался, потом встал и подошел к самому дальнему мольберту, покрытому тканью. Сдернул ее.

На холсте, написанном маслом, была она. Не портрет в прямом смысле. Скорее, впечатление. Силуэт человека на фоне огромного, темного драконьего крыла. Лица не было видно, только поза. Напряженная, но не сломленная. И контраст масштабов: хрупкость человеческой фигуры и подавляющая мощь существа позади. Картина была незаконченной, краски лежали густо, почти яростно.