Я скрестила руки на груди.
— Какое облегчение. А то я уже начала думать, что ты решил добить меня адресно.
— Ника…
— Нет, подожди. Дай угадаю. Ты просто шел мимо. Случайно увидел вывеску. Случайно вошел. Случайно обнаружил внутри бывшую жену, которая, по идее, должна была либо испариться, либо украшать собой чей-нибудь уютный, правильно освещенный интерьер.
Он посмотрел на меня внимательно. Слишком внимательно. Так, будто пытался увидеть не колючую женщину перед собой, а ту прежнюю, которая когда-то верила каждому его спокойному слову, как дети верят прогнозу погоды в мультике — без тени сомнения.
— Я приехал на открытие на набережной, — сказал он наконец. — После увидел свет в витрине. Зашел.
— И мир чудесным образом сузился до книжного магазина твоей бывшей жены. Бывает же.
Я говорила остро, почти легко, но внутри у меня уже все шло трещинами.
Потому что я слишком хорошо его помнила.
То, как он молчит.
Как смотрит.
Как выбирает слова, будто раскладывает на столе инструменты перед операцией.
С ним никогда не бывало хаоса снаружи. Весь хаос происходил потом — у меня внутри.
Он медленно оглядел магазин.
Стеллажи. Лампы с теплым светом. Корзину с уценкой. Доску с рекомендациями недели, где Алиса крупно и с душой написала: «Для тех, кто хочет страдать красиво». Елочные огоньки в витрине. Старый деревянный пол, который скрипел в мороз, как недовольный дед.
— Тебе идет это место, — сказал Андрей.
И вот тут у меня натурально дернулся глаз.
Потому что нет ничего опаснее мужчины из прошлого, который вдруг начинает говорить правильные вещи правильным голосом.
— Не надо, — отрезала я. — Только не смей приходить сюда и делать вид, что умеешь меня понимать.
— Я и не делаю вид.
— Да? А что тогда ты делаешь?
Он не ответил сразу.
Вместо этого снял перчатки — медленно, по одной, как будто у нас тут не напряженный разговор, а званый вечер с плохим шампанским. Положил их на край ближайшего стеллажа. Я завороженно уставилась на его руки и тут же мысленно врезала себе по лбу.
Господи, Ника.
Соберись.
Это руки. Просто руки. Не явление Христа народу.
Хотя, справедливости ради, когда-то именно эти руки умели так поправить мне волосы с шеи, что я забывала собственное имя.
— Я хотел тебя увидеть, — сказал он наконец.
У меня вырвался короткий нервный смешок.
— Через три года?
— Да.
— Серьезно?
— Да.
— Как трогательно. Где-то сейчас плачет один сценарист мелодрам.
Его взгляд потемнел.
Неуловимо, но я заметила. Я всегда замечала такие вещи. Когда-то это знание казалось мне привилегией. Потом выяснилось — скорее формой эмоционального самоистязания.