— А я, представь себе, вообще не хочу говорить об этом. Но у нас обоих сегодня, кажется, день насильственного расширения зоны комфорта.
Он резко выдохнул через нос. Я поймала этот звук и вдруг поняла: он тоже на пределе. Не так, как я — бурно, с искрами и внутренним фейерверком. Нет. По-своему. Тихо. Глубоко. Как если бы лед долго держался, а теперь под ним уже пошли темные трещины.
И это вдруг ударило по мне странной жалостью. Совсем короткой, почти сразу задавленной. Но я заметила.
Проклятие.
Я не хотела к нему ничего чувствовать. Ни злости уже толком, ни боли в прежнем масштабе, ни, тем более, жалости. Жалость — вообще опасная штука. С нее начинается половина женских трагедий. Пожалела, поняла, простила — и вот ты уже снова варишь ему кофе в семь утра и убеждаешь себя, что мужчина просто сложный.
Нет уж.
Хватит.
— Как мама? — спросила я, возвращаясь к единственному, что сейчас было действительно важным.
— Держится. Но испугалась сильно.
— Естественно.
Я закусила губу.
В машине снова стало тихо. Снаружи снег все сыпал и сыпал, как плохо настроенный телевизор из детства — белый шум без начала и конца. Мы проехали центр, свернули к больничному комплексу. Серое здание впереди светилось окнами устало и безнадежно, как будто все человеческие беды за годы въелись в его стены и теперь проступали оттуда влажными тенями.
Я ненавидела больницы.
Они пахли страхом даже тогда, когда были вымыты до блеска.
Андрей припарковался ближе ко входу. Заглушил двигатель.
Я не двигалась.
Пальцы вцепились в ремень безопасности так, будто он удерживал меня не в кресле, а в состоянии, где еще можно не выходить наружу. Где папа не в палате. Где мама не сидит с лицом цвета аптечной простыни. Где Андрей не сказал мне то, что сказал.
— Ника, — тихо произнес он.
— Я знаю.
Но все равно не двигалась.
Он повернулся ко мне. Полностью. И впервые за весь вечер я увидела в его взгляде не контроль, не усталость, не осторожность.
Тревогу.
Настоящую.
Голую.
— Дыши, — сказал он.
И у меня вдруг, очень некстати, защипало в носу. Потому что именно это он всегда говорил мне, когда я нервничала перед важными вещами. Перед первой моей выставкой. Перед защитой проекта. Перед разговором с его матерью, которая умела улыбаться так, что у меня внутри все покрывалось инеем.
«Дыши, Ника».
Надо же.
Некоторые слова переживают даже любовь.
Я резко отвернулась, расстегнула ремень и открыла дверь.
Холод ударил в лицо.
— Не надо со мной так, — сказала я, не глядя на него.
— Как?
— Как будто тебе все еще не все равно.
Я вышла и захлопнула дверь.
Глава 3