И именно поэтому мне стало страшно.

Потому что чем дольше он говорил вот так, без привычной брони, тем сильнее во мне шевелилось что-то очень старое. Не любовь даже. Хуже. Надежда на смысл. А надежда — это вообще самый коварный наркотик. После него всегда особенно тяжело ломает.

В коридоре появилась мама.

— Ника, врач сказал, что сегодня можно домой. Ночью здесь делать нечего. Утром снова приедем.

Я кивнула.

— Я останусь на час, — сказала мама. — Подпишу бумаги и поеду.

— Я подожду, — ответила я.

— Не надо. Иди. Тебе отдохнуть надо.

Я уже хотела спорить, но мама посмотрела на меня тем самым взглядом, который не допускал демократии.

— Хорошо, — сказала я.

— Андрей тебя отвезет, — добавила она.

Я закрыла глаза.

Господи.

За что.

Почему.

Какие кармические задолженности я не оплатила в прошлой жизни, что в этой мне снова и снова выдают одного и того же мужчину в комплекте к семейным кризисам?

— Мам…

— Не начинай, — отрезала она. — Не до гордости сейчас.

И знаете что? Когда собственная мать использует против тебя ту же интонацию, что и бывший муж, хочется официально объявить забастовку против авторитаризма. Но сил не было.

Я только выдохнула.

— Ладно.

Андрей молча взял мою сумку.

Я возмутилась автоматически:

— Я сама.

— Я знаю.

— Тогда зачем взял?

— Потому что она сползает с плеча.

— Это не повод.

— Хорошо. Верну.

Он протянул сумку обратно.

Я посмотрела на нее.

Потом на него.

Потом снова на сумку.

И вдруг, против воли, фыркнула.

— Ненавижу, когда ты бываешь таким нормальным.

— Мне прекратить?

— Нет. Это еще подозрительнее.

Мама посмотрела на нас так, будто одновременно устала, растрогалась и мысленно перекрестилась.

— Идите уже, оба.

Мы пошли к выходу.

И я вдруг отчетливо поняла: этот вечер только начинается.

Глава 4

Глава 4

Глава 4

На улице было так холодно, что воздух казался стеклянным — еще шаг, и треснет. Снег валил густо, не романтично, не киношно, а по-хозяйски, с выражением лица коммунальной катастрофы. Под фонарями метель крутилась белыми столбами, словно кто-то там, наверху, яростно взбивал небо в старом миксере.

Я шла быстро, почти зло, сунув руки в карманы пальто. Андрей держался рядом, не навязываясь, но и не отставая. Его присутствие ощущалось почти физически — как тепло батареи в холодной комнате: вроде не смотришь на нее, но каждой клеткой знаешь, где она.

Ненавижу это.

Ненавижу, когда человек по-прежнему существует для твоего тела как нечто узнаваемое, даже если головой ты давно выдала ему пожизненный запрет на доступ.

— Ты можешь не молчать так выразительно? — спросила я, когда мы дошли до парковки.