Потом он, конечно, остыл. Или сделал вид. Но я знала, как болезненно он переживал все это. Молча, упрямо, по-своему. Именно поэтому сейчас их встреча в одной палате ощущалась как помещение двух источников высокого напряжения на один мокрый коврик.

Папа долго смотрел на него. Потом сказал:

— Заходи уж. Чего стоишь, как совесть.

Вот теперь я действительно едва не подавилась воздухом.

Андрей вошел. Медленно. Спокойно.

— Здравствуйте, Сергей Павлович.

— Ишь ты, вежливый какой. Значит, точно что-то натворил.

Я уставилась на отца.

Потом на Андрея.

Потом снова на отца.

Нет, ну надо же. Человек после инфаркта, а юмор уже как новый. Либо это отличный знак, либо кардиология подмешивает в капельницы что-то искрометное.

Андрей, к моему изумлению, не смутился.

— Возможно, — сказал он.

— Возможно? — Папа приподнял бровь. — Хорошо устроился. Сразу чувствуется опыт большого начальника: вину признал, но конкретики не дал.

— Пап, — начала я.

— А что «пап»? Я лежу, имею право развлекаться.

И я, кажется, впервые за весь вечер рассмеялась по-настоящему. Нервно, громко, срываясь на облегчение. Потому что если папа может так говорить — значит, мир еще не окончательно сошел с ума.

Мама зашла следом и всплеснула руками.

— Сергей, тебе нельзя столько говорить!

— А мне нельзя было столько работать, — парировал он. — Что ж теперь, поздно пить боржоми, когда у кардиолога новая машина.

— Вот! — обличительно сказала мама, поворачиваясь ко мне. — Вот видишь? Не больной, а артист погорелого театра.

— Хороший театр, — заметил папа. — С аншлагом.

Мы все улыбнулись. Даже Андрей. Едва заметно, но все же.

И вот это было, наверное, самое странное за весь день: видеть нас четверых в одной палате. Почти как раньше. Семья, которой уже не существует, но которая на несколько минут снова собралась вокруг кровати больного так естественно, будто никто никого не терял.

Опасная иллюзия.

Красивая.

Непереносимая.

Папа устал быстро. Я увидела это по глазам — как они потускнели, как дыхание стало глубже, как пальцы расслабились. Мама тут же засуетилась, поправила одеяло, пригрозила всем молчать и дышать исключительно по графику.

Мы вышли в коридор.

И снова я оказалась с Андреем лицом к лицу, только теперь между нами уже не было магазина и спасительных полок с книгами. Только белая больничная стена, тусклый свет и вся та тишина, в которой люди обычно либо мирятся, либо окончательно добивают друг друга.

Мама отошла к врачу.

Я прислонилась к подоконнику и закрыла глаза.

За стеклом снег валил плотной стеной. Город расплывался в белесой мгле, как плохо проявленный снимок. Наверное, на улице уже совсем холодно. Наверное, Алиса сейчас сидит у меня в книжном, пьет мой чай и мысленно пишет сценарий для подруги, которая все-таки не умеет жить спокойно.