— Тебе нужно выпить воды, — сказал Андрей.

— Не начинай.

— Это не приказ.

— А звучит как приказ.

— У тебя талант любой нейтральный комментарий превращать в повод для дуэли.

Я открыла глаза и повернулась к нему.

— А у тебя талант приходить в мою жизнь именно тогда, когда она и без того напоминает тележку из супермаркета с отвалившимся колесом.

Он сунул руки в карманы пальто.

— Красивое сравнение.

— Я вообще в стрессе особенно метафорична.

— Я заметил.

— Не сомневаюсь. Ты всегда был внимателен к форме. С содержанием у нас было сложнее.

Он помолчал.

— Ника, я не хочу сейчас ссориться.

— Как удобно. А я вот не планировала сегодня воссоединение с прошлым, но, как видишь, никто не спрашивал.

— Я не про воссоединение.

— Слава богу. А то я уж испугалась, что ты после кардиологии потащишь меня вспоминать молодость под дождем.

Андрей неожиданно посмотрел прямо мне в глаза и тихо сказал:

— Не испугалась бы.

И все.

Этого оказалось достаточно.

Одной фразы. Одной интонации. Одного этого проклятого мужского взгляда, в котором было слишком много непроизнесенного.

У меня внутри мгновенно поднялось раздражение. Ядовитое, горячее, спасительное.

— Нет, Андрей. Не смей.

— Что именно?

— Смотреть на меня так, будто у нас есть какое-то общее «если бы». Нет его. Умерло. Похоронено. Табличка установлена.

— Ты уверена?

— Более чем.

— Тогда почему ты до сих пор злишься так, будто все еще…

Он не договорил.

Но я и так поняла.

Все еще любишь.

Все еще болит.

Все еще не отпустила.

Как же мне хотелось в этот момент стукнуть его чем-нибудь тяжелым и желательно литературным. Например, полным собранием русской классики. Оно и символично, и весомо.

— Потому что ты не имеешь права ставить мне диагнозы, — выдохнула я. — Особенно после того, что сделал.

— А ты не имеешь права делать вид, что тебе совсем все равно, если это не так.

Я уставилась на него.

Потом расхохоталась.

Тихо сначала. Потом громче.

Потому что, если не смеяться, пришлось бы признать: он снова попал в точку, а это недопустимо для моего ментального здоровья.

— Боже, — сказала я, вытирая уголок глаза. — Ты потрясающий. Серьезно. Три года молчания, одно внезапное появление, больница, отец после инфаркта — и ты все равно умудряешься перевести разговор к моим чувствам. Это уровень. Это почти олимпийский вид эгоизма.

Он нахмурился.

— Это не эгоизм.

— Да? А что?

— Попытка наконец поговорить честно.

— Поздновато.

— Возможно.

— Опять это слово. У тебя что, аллергия на определенность?

— Нет. На последствия.

Я замерла.

Эта фраза была слишком точной, чтобы отмахнуться. Слишком честной. Слишком живой.