— А как именно я молчу?

— Как будто в твоей голове происходит что-то серьезное и взрослое, а я снова это чувствую.

Он открыл машину, подождал, пока я сяду, обошел капот и сел за руль.

— У тебя богатая фантазия, — сказал он, заводя двигатель.

— Это я книжный держу. У меня профессия такая — все драматизировать.

— Ты раньше драматизировала красивее.

— А ты раньше лучше врал.

Вот так. Без разгона. Прямо в лоб.

Иногда я сама себе напоминала человека, который приходит на светский прием и вместо визитки раздает окружающим осколки стекла. Не потому что злая. Потому что нервная система давно выбрала тактику «бей первой, пока не стало больнее».

Андрей выехал со стоянки.

— Я тебе не врал, — сказал он.

Я повернулась к окну.

— Не сейчас. Я уже не готова к вечерней порции ретроактивной честности.

— Это не ретроактивная честность. Это…

— Это что? — Я резко посмотрела на него. — Позднее просветление? Запоздалое благородство? Сезон открытых признаний от мужчины, который три года назад с легкостью уровня офисного менеджера сообщил мне, что наш брак закончился?

Он сжал руль чуть сильнее.

— Не с легкостью.

— Да? А выглядело именно так. И знаешь, Андрей, проблема даже не в том, что ты ушел. Люди вообще имеют мерзкую привычку уходить. Проблема в том, как ты это сделал. С такой холодной вежливостью, что мне потом полгода хотелось поджигать все, что пахнет дорогим парфюмом и юридической грамотностью.

— Я не хотел делать тебе больнее.

Я засмеялась. Искренне. Даже с интересом.

— Вот это заявление. То есть ты, получается, решил, что лучшее обезболивающее для женщины — полное отсутствие объяснений?

— Я решил…

— Нет. Погоди. Дай угадаю. Ты снова «не мог». У тебя удивительно много решений, которые почему-то всегда сводятся к тому, что мне остается собирать себя по частям.

Машина остановилась на светофоре.

Красный свет лег ему на лицо — жесткий, тревожный, почти театральный. Под ним Андрей выглядел так, будто был не человеком, а своей собственной неудачной версией. Собранный, красивый и уставший до костей.

— Я не собираюсь оправдываться, — сказал он.

— Конечно. Упаси господи. Это же испортит образ.

— Ника.

— Что?

— Ты можешь хотя бы один вечер не воевать со мной?

— Могу. Но это был бы очень скучный вечер.

Он посмотрел на меня.

Я — на него.

И в эту секунду между нами проскочило что-то старое, знакомое, почти интимное: раздражение, перемешанное с искрой. Когда-то на таком топливе держалась половина нашего брака. Мы могли спорить о чем угодно — о мебели, отпуске, политике, книгах, температуре кофе — и все равно каким-то образом заканчивали это в одной постели, смеясь и ненавидя друг друга ровно настолько, чтобы было жарко.