Написала:

Уезжай.

Смотрела на экран секунд десять.

Потом нажала отправить.

Почти сразу внизу загорелось: прочитано.

Еще через секунду пришел ответ:

Уеду, когда увижу, что у тебя на кухне включился свет.

Я посмотрела на лампу над столом.

Потом снова на сообщение.

И вот тут у меня, кажется, окончательно закончились силы злиться. Я просто прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

Потому что это было нечестно.

Нечестно знать меня так хорошо спустя три года.

Нечестно помнить, что я всегда иду на кухню, когда мне страшно.

Нечестно оставаться тем самым человеком, который до сих пор чувствует, где именно во мне хрупкое место.

Я не ответила.

Через пару минут машина тронулась и медленно выехала со двора.

А я еще долго стояла у окна, глядя в снег, и думала о том, что некоторые люди уходят из твоей жизни, но так и не выходят из настроек сердца.

Глава 5

Глава 5

Глава 5

Ночь была дрянной.

Не трагической, не кинематографичной, не из тех, что потом красиво описывают в интервью под названием «самые трудные времена». Нет. Она была именно дрянной — липкой, рваной, с короткими провалами в сон и бесконечными возвращениями в явь, где мозг сразу же начинал отрабатывать сверхурочные.

Мне снился папа. Потом Андрей. Потом папа говорил голосом Андрея. Потом Андрей лежал в кардиологии и с папиным упрямством отказывался пить таблетки. Потом я почему-то бегала по своему книжному и пыталась спрятать от всех книгу без названия, потому что знала: если кто-то ее откроет, оттуда вывалится вся моя личная жизнь, аккуратно скрепленная скрепкой и позором.

Под утро я проснулась окончательно и села на кровати с выражением лица человека, который морально уже прожил три развода, один пожар и налоговую проверку.

За окном едва серело.

Я посмотрела на телефон.

Пять тридцать две.

Сообщений не было.

И это почему-то разозлило меня почти так же сильно, как если бы они были.

Прекрасно, Ника.

Ты официально вступила в стадию, где тебя нервирует и присутствие, и отсутствие человека. Следующая остановка — полноценная клиника неврозов, где тебе выдадут халат, валерьянку и табличку: «Не анализировать взгляды мужчин натощак».

Я встала, пошла на кухню и сварила себе кофе. Настоящий. Крепкий. Горький. Такой, чтобы не пить, а вести с ним переговоры о выживании.

Кофе пах надеждой и сердечной аритмией.

Я стояла у плиты в старой футболке и теплых носках с лисами, когда телефон наконец ожил.

Мама.

— Да?

— Мы уже у папы, — сказала она. — Ночь была спокойная. Давление нормализовалось.

Я выдохнула так глубоко, будто только что вспомнила, как это вообще делается.