— У тебя уютно.

— Не начинай.

— Я просто сказал.

— А я просто предупредила.

Он поставил второй стакан на стол.

— Завтракала?

— Конечно. Я каждое утро ем воздух и тревогу. Очень питательно.

— Тогда хотя бы возьми круассан.

— С чего ты решил, что я люблю круассаны?

Он посмотрел на меня.

Молча.

Я закатила глаза.

— Ах да. Мы были женаты. Как неловко.

И все-таки взяла. Назло ему. Назло себе. Назло тому факту, что желудок, оказывается, не интересуется драмой и хочет углеводов.

Круассан был теплый.

С маслом.

И это, черт возьми, тоже было нечестно.

— Как спала? — спросил Андрей.

— Как человек, которому слишком многое приснилось.

— Ясно.

— А ты?

— Никак.

Я подняла глаза.

Он сказал это спокойно, без жалобы, без игры. Просто факт.

И выглядел соответствующе — рубашка без галстука, темное пальто, чуть осунувшееся лицо, тень усталости под глазами. Не так, чтобы драматично, но заметно. Мне бы порадоваться. Вот, мол, жизнь и по тебе прошлась каблуком. А я… я почему-то только сильнее напряглась.

Потому что уставший Андрей был опаснее обычного.

В нем становилось меньше брони.

Больше человека.

А человек всегда сложнее ненависти.

— Почему ты не уехал из города вчера? — спросила я, не отрываясь от кофе.

— Не мог.

Я хмыкнула.

— Вот и встретились два слова, которые портят мне жизнь.

— Я остался из-за твоего отца. И из-за тебя.

Сказано было тихо.

Очень тихо.

И от этого попало точнее.

Я сжала стаканчик так, что крышка жалобно треснула.

— Не надо, Андрей.

— Что именно?

— Вот этого. Полуправды с человеческим лицом.

Он поставил свой кофе на стол и оперся ладонями о спинку стула напротив меня.

— Это не полуправда.

— А что? Полноценная трагедия в двух действиях?

— Ника…

— Нет, серьезно. Что ты хочешь от меня услышать? Что я растаю? Что мне станет легче? Что я вдруг посмотрю на тебя и скажу: о, конечно, теперь все сходится, спасибо, что решил объясниться, когда я уже научилась жить в обломках?

Он молчал.

Я сделала глоток кофе и тут же обожглась.

Естественно.

Потому что утро без внутреннего и внешнего ожога — это, видимо, не мой жанр.

— Я ничего от тебя сейчас не хочу, — сказал он наконец. — Кроме того, чтобы ты доехала до больницы без обморока и упрямства.

Я посмотрела на него поверх стакана.

— А потом?

Он выдержал паузу.

— А потом посмотрим.

Вот в этом весь он.

Умеет одной фразой одновременно и не давить, и дать понять, что он никуда не делся.

Меня от этого буквально передергивало.

— Терпеть не могу неопределенность, — сказала я.

— Я знаю.

— И все равно ей меня кормишь.

— Потому что определенность сейчас прозвучит как давление.

Я усмехнулась.

— А ты, оказывается, поумнел.