Потому что в отличие от вчерашнего вечера сейчас у меня не было ни сил, ни морального права превращать все в выяснение отношений. Папа лежал в палате. Мама держалась на характере и кофе. А я… я могла хотя бы не устраивать спектакль у ординаторской.
— Хорошо, — сказала я.
Андрей кивнул и ушел.
Мама посмотрела ему вслед.
Потом на меня.
Потом снова ему вслед.
О нет.
Нет-нет.
Я слишком хорошо знала этот материнский взгляд. Он означал, что в ее голове прямо сейчас выстраивается целая схема человеческих отношений, в которой слишком много точек уже соединены, и сейчас она захочет обсудить.
— Мам, — предупредила я.
— Что «мам»?
— Даже не начинай.
— Я ничего не говорю.
— Вот и не надо.
— Но думаю.
— Особенно это.
Она фыркнула.
— Ты вся в отца. Тот тоже сразу начинает огрызаться, если понимает, что разговор ему не понравится.
— Неправда.
— Правда. И не смотри так, будто я тебе чужой человек. Я тебя, между прочим, рожала.
Я невольно улыбнулась.
— Сочувствую.
— Я себе иногда тоже.
Мы вернулись в палату.
Папа дремал. Мы с мамой сели у окна. За стеклом медленно кружил снег. Больничный двор выглядел так, словно кто-то решил посыпать депрессию сахарной пудрой. Не помогло, конечно, но хотя бы стало живописнее.
— Он приехал сразу, — тихо сказала мама, не глядя на меня.
Ну вот. Началось.
— Мам.
— Я просто говорю.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что я не хочу сейчас ничего чувствовать по этому поводу.
— А ты уже чувствуешь.
Я закрыла глаза.
Мама всегда умела попасть не в бровь, а в самую сердцевину, и делала это с той мягкой неотвратимостью, от которой невозможно было защититься даже сарказмом.
— Он не обязан был, — сказала она.
— Знаю.
— Но приехал.
— И что?
— Ничего.
— Мама.
— Ника, я не толкаю тебя никуда. Я не слепая. Я видела, как тебе было больно. Но и не признать, что человек не отвернулся сейчас, я тоже не могу.
Я смотрела на снег.
На белые хлопья, которые падали так упорно, будто хотели засыпать все следы, даже те, что внутри.
— Иногда поздняя помощь только хуже, — сказала я.
Мама долго молчала.
— Иногда да, — наконец ответила она. — А иногда это единственное, что человек умеет сделать, когда уже все испортил.
Мне нечего было на это сказать.
Потому что в этой фразе было слишком много правды. И слишком много не только про Андрея.
Глава 7
Глава 7
Андрей вернулся через сорок минут. Конечно, не с пустыми руками. С пустыми руками он, кажется, в принципе не существовал. То документы, то кофе, то лекарства, то нервы мои в пакете навынос.
Он вошел в палату тихо, поставил пакет с препаратами и бумаги на тумбочку, поздоровался с папой и вдруг оказался до странности уместным в этой больничной реальности. Как будто не бывший муж, а человек, который всегда умеет собраться в правильную форму под обстоятельства. Когда-то это было одним из тех качеств, от которых я влюбилась окончательно. Потом тем же самым качеством он меня и раздавил.