Опасно, когда достоинства и оружие — это одно и то же.

— Всё купил, — сказал он маме.

— Спасибо.

— Не за что.

Я чуть не закатила глаза. Да что ж у них у всех за культ этой фразы? В нашей жизни уже явно назрел дефицит честного «вообще-то есть за что, но ладно».

Папа приподнялся на подушке и посмотрел на пакет.

— Это мне столько?

— Тебе, — сказала мама.

— Хорошо жить в стране, где одной аптечкой можно вооружить небольшой отряд.

— Это ты себе расскажи, когда снова захочешь таскать мешки с цементом, — парировала я.

— Это был один мешок.

— На спор.

— Мужчина без спора — это шкаф.

Я фыркнула.

Папа посмотрел на Андрея.

— Видишь, как меня тут травят? А я при смерти почти был.

— Не драматизируй, — сказала мама.

— Это не драматизация. Это художественное оформление диагноза.

Да, определенно. Ему лучше. Если человек шутит так нагло, значит, организм снова поверил в собственную бессмертность.

Мама ушла оформлять что-то у медсестры, и мы с Андреем остались в палате вдвоем с папой. Сцена была до странности бытовой и оттого особенно невыносимой. Когда-то я бы не придала ей значения. Муж. Отец. Разговоры о лекарствах. Обычная жизнь. А теперь каждая такая минута резала по памяти как тонкая бумага по пальцу — вроде пустяк, а жжет адски.

— Ника, — сказал папа, глядя на меня поверх очков, которые успел надеть бог знает когда. — Принеси воды, а?

Я прищурилась.

— Вода у тебя на тумбочке.

— Холодная.

— Папа.

— Ну сходи, не жадничай.

Это было слишком очевидно.

Настолько очевидно, что даже смешно. Мой отец, этот заслуженный патриарх, ветеран жизненных бурь и сторонник прямолинейности, сейчас самым позорным образом выпроваживал меня из палаты. Ради чего? Чтобы поговорить с Андреем? Чтобы устроить тайный мужской консилиум? Чтобы, не дай бог, попытаться нас помирить на фоне кардиологии и капельниц?

— Вы сейчас оба нарываетесь, — предупредила я.

Папа сделал невинное лицо человека, которого оклеветали без суда и следствия.

— На воду.

Я бросила на Андрея взгляд.

Он стоял у окна и, кажется, почти улыбался.

Почти.

Подлец.

— Ладно, — сказала я. — Но если вы тут без меня устроите совет старейшин, я вернусь с кипятком.

— Жестокая женщина, — заметил папа.

— Вся в мать.

— Нет, у матери методы тоньше.

Я вышла.

И не успела сделать трех шагов, как замедлилась.

Потому что, конечно, мне было любопытно.

Нет, не любопытно. Это слишком легкое слово. Мне было тревожно, раздраженно, ревниво и вообще сразу все. Мужчины почему-то всегда уверены, что стоит им остаться без женщин на пять минут, как они немедленно могут начать обсуждать их судьбы, чувства, ошибки и характеры с видом верховного арбитража.