Вместо этого я подошла ближе.

— Пап, — тихо позвала я.

Он открыл глаза почти сразу.

И, господи, как же я любила эти глаза. Светлые, внимательные, с вечной насмешкой в глубине, даже когда он был серьезен. Сейчас насмешки не было. Только усталость. Но когда он увидел меня, уголок губ все-таки дрогнул.

— О, — хрипло сказал он. — Принесло.

У меня в груди одновременно хрустнуло и расплавилось что-то огромное.

— Ты невозможный человек, — выдохнула я, присаживаясь на край стула. — Кто так делает вообще?

— Кто-то должен был отвлечь вас от глупостей, — пробормотал папа.

Я схватила его руку.

Теплая.

Живая.

Сильная даже сейчас.

И только тогда поняла, что все это время держалась из принципа, а не потому, что могла. Глаза защипало моментально. Я опустила голову ниже, делая вид, что рассматриваю складки больничного одеяла. В одеяле, к слову, не было ничего интересного. Но оно хотя бы не заставляло меня немедленно расплакаться.

— Эй, — сказал папа уже мягче. — Без этого.

— Без чего?

— Без потопа. Мне врач сказал — жидкости много нельзя.

Я прыснула сквозь слезы.

Даже в полуобморочном состоянии он умудрялся шутить так, что хотелось то ли смеяться, то ли бить его подушкой.

— Ты отвратителен.

— Я знаю.

— Ты нас напугал.

— Не специально.

— Это, конечно, сильно меняет дело.

Папа слабо пожал мои пальцы.

— Не бледней так, Ник. У тебя лицо, как у студента перед пересдачей.

— А у тебя — как у человека, который решил поиграть в рулетку с собственным сердцем.

— Сердце стареет раньше характера, — философски заметил он.

— Судя по тебе, у характера вообще лицензия на бессмертие.

Он прикрыл глаза на секунду и снова открыл.

— Мать где?

— За дверью.

— Пусть войдет потом. А ты… — он посмотрел на меня внимательнее, — ты чего такая худая?

Я возмущенно фыркнула.

— Отлично. То есть инфаркт, больница, драматургия уровня античной трагедии — и первая претензия ко мне, что я худая.

— Конечно. Что я, зря сюда лег?

— Папа!

— Ну а что. Раз уж все собрались, надо обсудить важное.

И в этот момент я отчетливо поняла: он выкарабкается. Просто потому, что такие люди не уходят тихо. Они еще долго треплют нервы врачам, родственникам и дачным соседям за покосившийся забор.

За дверью мелькнула тень. Андрей.

Он стоял в проеме, не заходя внутрь. Только смотрел.

Папа заметил его почти сразу.

И в палате вдруг стало совсем тихо.

Я напряглась.

Мама говорила мне, что в первые месяцы после развода отец хотел «по-мужски» поговорить с Андреем. Что именно вкладывалось в это загадочное «по-мужски», я не уточняла. Но по интонации подозревала: ничего юридически чистого.