Андрей открыл передо мной дверь машины.

Жест старый. Привычный. Когда-то от него у меня внутри распускались розы и прочая лирическая флора. Сейчас — только острое желание не воспринимать ничего как знак, память, символ и прочую эмоциональную контрабанду.

Я села.

Внутри пахло кожей, холодом и все тем же его парфюмом. Салон был теплый, темный, слишком тихий. Я пристегнулась с такой яростью, будто ремень безопасности был лично виноват во всех мужских преступлениях против женской психики.

Андрей обошел машину, сел за руль и завел двигатель.

Несколько секунд мы молчали.

Дворники лениво смахивали снег с лобового стекла. Радио тихо шуршало чем-то джазовым, будто кто-то в недрах эфира решил: а не создать ли нам атмосферу? Я потянулась и выключила звук.

— Спасибо, — сказала я, глядя прямо перед собой.

Слово далось тяжело. Как рыбья кость, застрявшая поперек горла.

— Не за что.

— Не обольщайся. Это не знак примирения. Это признак воспитания.

— Я и не обольщаюсь.

Я повернула голову и встретилась с ним взглядом.

— Правда?

— Правда.

Спокойно. Ровно. Без усмешки.

И это почему-то задело даже сильнее, чем если бы он улыбнулся.

Машина тронулась.

Город потек мимо: мокрые фасады, аптечные кресты, остановки, люди под зонтами, магазинчики с гирляндами и витринами, которые старались казаться праздничными, но в ноябрьской слякоти выглядели как актеры после третьего спектакля — ярко, устало и чуть-чуть жалко.

Я смотрела в окно и старалась не думать.

Не получалось.

Мысли скакали, как перепуганные белки, которым одновременно показали пожар, кредитный договор и бывшего мужа.

Папа в больнице.

Мама одна.

Я еду туда с Андреем.

Андрей сказал, что искал меня.

Андрей сказал, что не разлюбил.

Андрей сказал, что если бы сказал правду, я бы его не отпустила.

Превосходно.

Еще немного — и мой мозг официально запросит политическое убежище.

— Как ты узнал про отца? — спросила я наконец.

— Твоя мать позвонила мне.

Я повернулась к нему так резко, что чуть не вывихнула себе моральный компас.

— Что?!

— Она не смогла дозвониться тебе и…

— И решила позвонить тебе?

— Да.

— Моему бывшему мужу? Это сейчас было лучшее решение в ее жизни?

— Видимо, в тот момент — да.

Я выдохнула сквозь зубы.

Мама.

О, мама.

Эта женщина могла одновременно испечь лучший пирог с вишней в трех областях и устроить дипломатический кризис внутри одной семьи одним телефонным звонком.

— И ты сразу поехал? — спросила я.

— Да.

— Почему?

Он бросил на меня короткий взгляд.

— А как ты думаешь?

Мне хотелось ответить что-нибудь колючее. Что-нибудь вроде: «Потому что скучал по острым ощущениям?» или «Потому что у миллиардеров нынче такое хобби — спасать бывших родственников?»