Но сил на остроумие вдруг не осталось.

— Не знаю, — сказала я честно.

Это, кажется, удивило его сильнее любой шпильки.

Он снова замолчал.

За окном промелькнула пекарня, где мы с папой однажды спорили, какой эклер лучше — классический или фисташковый. Папа тогда с таким жаром защищал классику, будто речь шла не о пирожных, а о Конституции. Я сжала пальцы на сумке.

— Он спрашивал обо мне? — вырвалось у меня.

Андрей кивнул.

— Когда пришел в себя.

У меня стиснуло горло.

Глупая, почти детская мысль: значит, помнил. Значит, хотел меня видеть. Конечно, хотел. Я же его дочь, а не сбежавший поставщик окон. Но в минуты страха человек вдруг становится удивительно маленьким внутри. Хочет подтверждений самого простого: что его ждут, любят, зовут по имени.

— Почему мама не сказала тебе, чтобы ты просто сообщил и все? Зачем тебе было ехать лично?

Андрей смотрел на дорогу.

— Потому что я не был уверен, что ты поедешь, если тебе просто написать.

Я вспыхнула.

— В каком смысле?

— В прямом. Ты могла не прочитать. Или решить, что это предлог.

Я хотела возмутиться. Уже набрала воздуха. И… опять не смогла. Потому что будь я на своем месте вчера, позавчера, месяц назад — да, вполне могла бы. Если бы от него пришло сообщение после трех лет молчания с текстом «у тебя отец в больнице», я, скорее всего, решила бы, что это какая-то чудовищная манипуляция, неудачная попытка вторгнуться обратно в мою жизнь, литературно выражаясь — полная эмоциональная диверсия.

Ненавижу, когда он прав.

Особенно сейчас.

— Все равно это безумие, — пробормотала я.

— Согласен.

Я моргнула.

— Что?

— Это безумие.

Он сказал это так спокойно, что я даже не сразу поняла, как именно на это реагировать. Человек, который три года назад был ходячим памятником контролю, сейчас сидел за рулем и соглашался, что происходящее — безумие. В моем внутреннем календаре явно началось затмение.

— Ты странный сегодня, — сказала я.

— А раньше я каким был?

— Как швейцарские часы, если бы их научили подписывать документы и эмоционально уклоняться от искренности.

На этот раз он все-таки усмехнулся. Коротко. Едва заметно.

— Жестко.

— Стараюсь.

— У тебя всегда хорошо получалось.

— Спасибо. Хоть что-то из нашего брака пригодилось.

Эта реплика повисла между нами, как сосулька над подъездом — красивая, опасная и явно готовая кого-нибудь убить. Андрей больше не улыбался.

Мы подъехали к светофору. Красный свет растекся по лобовому стеклу кровавым пятном — излишне драматично, но, надо признать, атмосфера у вечера была с претензией.

— Ника, — сказал он, не поворачивая головы. — Я не хочу говорить об этом в машине.