Я машинально кивнула.

— Я сама…

— Конечно, сама. Я даже не спорю. Но ключи-то мне дай.

Я полезла в карман пальто и только тогда поняла, что руки у меня дрожат. Мелко. Глупо. Предательски. Так дрожат руки у людей, которые еще держатся, но уже явно на моральном скотче.

Андрей молча подошел ближе.

— Я отвезу тебя, — сказал он.

Нет.

Нет-нет-нет.

Из всех возможных кошмаров этот имел особенно изощренный вкус. Ехать в больницу к отцу с бывшим мужем. В машине. В тесном пространстве. В компании всей своей неотработанной боли. Прекрасно. Просто прекрасно.

— Не надо, — сказала я. — Я вызову такси.

— Пока ты его дождешься, пройдет время.

— Переживу.

— Ника, не упрямься.

Вот тут я вскинулась. Упрямься. Как будто мы снова в прошлом, как будто ему снова позволено говорить со мной этим голосом — чуть жестче, чуть ниже, и с тем раздражающим оттенком уверенности, от которого я когда-то таяла, а потом захотела научиться метать ножи.

— Не командуй мной.

— Я не командую. Я предлагаю быстрее решить вопрос.

— Ты всегда так это называл?

Алиса посмотрела на нас обоих и тяжело вздохнула.

— Господи, какие вы оба невыносимые красивые идиоты, — пробормотала она. — Ника, садись к нему в машину и ненавидь его там по дороге. Это будет продуктивнее, чем ненавидеть его здесь и терять время.

Я посмотрела на нее.

Потом на Андрея.

Потом снова на нее.

— Ты на чьей стороне вообще?

— На стороне кардиологии, — отрезала она. — Все. Шевелитесь.

Мне хотелось спорить. Хотелось упереться. Хотелось, как нормальной, цивилизованной взрослой женщине, сделать все самой и никого не впускать в свою беду. Но, увы, беда на то и беда, что приходит без уважения к твоим принципам.

Я схватила сумку, ключи и шарф. Движения были резкими, скомканными. Один рукав пальто вывернулся, молния сумки заела, волосы прилипли к губной помаде. В такие моменты женское достоинство испаряется первым. Остается только человек в стадии легкой катастрофы.

— Я позвоню тебе, — сказала мне Алиса уже у двери.

— Не надо. Я сама.

— Конечно, сама. Но я все равно позвоню.

И я вдруг, совершенно не к месту, могла бы расплакаться. От этого простого «я все равно позвоню». От того, что в моей жизни теперь были люди, которые не исчезают, когда становится тяжело. Которые не архивируют тебя в папку с неудобными эмоциями.

Я кивнула и вышла на улицу.

Снег ударил в лицо сразу — мелкий, злой, колючий. Ветер метался по улице, как невыспавшийся дворник, которому выдали слишком много пространства и ни капли терпения. Фонари расплывались в сыром воздухе золотистыми пятнами. Машины ползли медленно, с раздраженным шипением шин по снежной каше.