Его голос не стал громче. Он вообще никогда не повышал голос. В этом и был ужас — ему не нужно было. Достаточно было интонации, короткой паузы, одного взгляда. Он умел ставить границы не криком, а присутствием.

Когда-то это восхищало.

Потом — душило.

— Ты хочешь честно? — спросил он.

— Боюсь, меня уже ничего не напугает.

— Я искал тебя.

У меня внутри будто кто-то разбил стакан.

Громко.

Вдребезги.

Но снаружи я только рассмеялась.

Ярко. Даже слишком.

Так смеются не от веселья — так смеются, когда еще секунда, и вместо смеха начнется истерика.

— Искал? — переспросила я. — Прости, уточню: это было до или после того, как ты подписал бумаги и передал их мне с юристом? До или после того, как объяснил, что так будет лучше? До или после того, как вычеркнул меня из своей жизни с аккуратностью человека, который сортирует архивные файлы?

— После.

Одно слово.

Спокойное.

Тяжелое.

Я замолчала.

Вот так просто.

Будто меня ударили не в лицо — в память.

Потому что я знала этот его тон. Им он не врал. Во всяком случае, раньше не врал.

— Не надо, — повторила я, но теперь уже тише.

— Это правда.

— Не надо, Андрей. Пожалуйста, не надо приходить ко мне спустя три года и переделывать прошлое задним числом. Это подло.

Он смотрел прямо на меня.

И в его взгляде больше не было прежней брони. Или мне показалось. Или я просто слишком давно мечтала хотя бы раз увидеть на нем не идеальную маску, а что-то живое, рваное, человеческое.

— Я не переделываю прошлое, — сказал он. — Я пытаюсь хотя бы теперь не соврать тебе еще раз.

У меня перехватило дыхание.

Вот так.

Сразу.

Как будто кто-то схватил меня изнутри за сердце и сжал.

— Еще раз? — переспросила я одними губами.

Он провел ладонью по лицу. Усталый жест, очень не его. Андрей всегда был из тех мужчин, у которых даже усталость выглядит дисциплинированной. А тут — живой, резкий, будто он тоже держался из последних сил, и это почему-то злило меня еще больше.

— Я ушел не потому, что разлюбил тебя.

Ненавижу.

Ненавижу такие фразы.

Они всегда приходят слишком поздно и пахнут не спасением, а раскопанной могилой.

— Прекрати, — резко сказала я. — Ты сейчас говоришь именно то, что нельзя говорить женщине, которая с трудом тебя пережила. Это какой-то новый уровень жестокости?

— Я говорю то, что должен был сказать тогда.

— Тогда надо было и говорить!

— Я не мог.

— Не мог? — Я шагнула к нему, чувствуя, как внутри все поднимается — жар, злость, обида, та старая боль, которая, как плесень, умеет выживать даже после генеральной уборки души. — Знаешь, это удивительное мужское «не мог». Вы вообще им пользуетесь как универсальной отмычкой. Не мог позвонить. Не мог объяснить. Не мог остаться. Не мог выбрать. Не мог не сломать тебе жизнь, извини, обстоятельства.