В один из таких визитов он притащил мне стопку книг. Тяжелых, толстых, в строгих переплетах.

— Вот, — сказал он, водружая их на мою тумбочку. — Подумал, тебе, наверное, скучно. Решил принести что-нибудь почитать. Это классика. Лучшее, что есть по торакальной хирургии.

Я взял верхнюю книгу. «Оперативная хирургия сердца и магистральных сосудов» под редакцией профессора Ишикавы. Я открыл ее на случайной странице. Сложные схемы, подробные описания техник, графики… Все было до боли знакомо.

Я листал эти книги, и во мне боролись два чувства. С одной стороны, было приятно держать в руках добротную, качественную литературу. Я читал и мысленно спорил с авторами, находил неточности, отмечал удачные формулировки. «Так, вот здесь можно было бы описать доступ по-другому, это сократило бы время операции минут на пятнадцать… А вот эта методика ушивания уже устарела, есть более элегантное решение…»

С другой стороны, это было похоже на пытку. Это как дать голодному человеку почитать поваренную книгу. Я смотрел на эти схемы, на описания операций, и мои руки сами собой сжимались, вспоминая привычную тяжесть скальпеля, текстуру хирургической нити, упругость живой ткани. Я хотел туда, в операционную. А я сидел здесь, в пижаме, и дул в дурацкие шарики.

Так прошли еще несколько дней. Я окреп настолько, что уже спокойно передвигался по отделению без подружки-капельницы. Я бродил по тихим коридорам, болтал с Ино, которая, кажется, уже считала меня своим лучшим другом, и чувствовал, как ко мне потихоньку возвращаются силы.

И вот в один из таких дней, после очередной лечебной гимнастики я направился в ванную в палате. Нам наконец-то повесили зеркало, которое сломал какой-то особо «аккуратный» пациент, что был до нас. Я был даже рад, ведь толком даже не видел себя с момента аварии.

Я подошел к раковине, включил воду. Ледяные струи ударили по ладоням, я плеснул водой в лицо, пытаясь смыть с себя остатки пота и усталости. Холодные капли побежали по шее, приятно бодря. Я выпрямился, вытер лицо мягким, накрахмаленным полотенцем и поднял глаза.

И замер.

Из зеркала на меня смотрел потрепанный, но вполне себе живой Акомуто Херовато. Бледное лицо, под глазами залегли тени. На виске — аккуратная повязка, под которой угадывался след от встречи с реальностью. Все было вполне ожидаемо. Все, кроме одной детали. Одной очень, очень существенной, кричащей, почти неприличной детали.

Мои волосы были зелеными.

И я сейчас не о легком болотном оттенке, который бывает у блондинок после неудачного купания в бассейне. О нет. Это был цвет. Насыщенный, сочный, почти неоновый зеленый. Цвет молодой травы, залитой утренним солнцем. Цвет ядовитой лягушки-древолаза из джунглей Амазонки. Цвет абсента, выпитого в компании с Ван Гогом перед тем, как он решил, что ухо — это лишняя деталь в его образе.