Отлично. Осталось лишь понять, Октавиан Мидантийский Барс просто одобряет очередное «безобразие» или уже его возглавил?
Потому что если с откровенно скользким Вольдемаром шанс в случае отказа выжить еще весьма реален, то против заговорщика — первого министра…
— Вы не умеете играть, герцог. Но молчать уже научились, — в голосе Барса вновь проскользнула тень одобрения. — Что ж, говорить и дальше буду я. Герцог, у Мидантийской Короны не было другого выбора, кроме как согласиться на этот брак. Но принцесса Зоя Кантизин не испытывает добрых чувств ни к Ее Величеству, ни к Его Величеству, ни к своей стране. Поверьте, здесь всем давно известно, насколько она мечтает прожить остаток жизни в другом государстве, и это не Словеон. Так что в Словеоне Зоя Кантизин будет для нас совершенно бесполезна.
Теперь осталось только понять, говорит Мидантийский Барс только от своего имени или еще и от Юлианы Кантизин. И как он намерен решить проблему с принцессой Зоей. Не исключено, что вовсе не путем ее побега к брату. Грегори уже слишком хорошо успел понять Мидантию и мидантийцев, чтобы считать их особо милосердными. Жаль, недостаточно хорошо, чтобы понимать их истинные намерения.
А еще нет ни малейшего сомнения: первый министр Мидантии даже не сомневается, что подслушать их сейчас невозможно. Хоть они и в императорском дворце. И значит, в коридоре кто-то остался. Кто-то, кому Октавиан Мидантийский Барс доверяет абсолютно.
— Императрица-регент уже знает о нашем разговоре? — небрежно уточнил Грегори.
Барс глянул на него, как на зеленого несмышленыша.
— Вы сами понимаете, что нет, герцог, — обманчиво-мягко ответил он. — И вы, конечно, можете сообщить ей… но кому это принесет пользу? Пострадают все вовлеченные, и расстроится политический брак. Ведь в этом случае принцесса Зоя уже не отправится даже в Словеон. Разве нет?
— Чего вы хотите? Я всё еще не мидантиец. Говорите прямо.
— Да, вы — не мидантиец. К сожалению или к счастью. Более вас не мой соотечественник только ваш друг Витольд Тервилль, где-то обретающийся сейчас вместе с вашей невестой и моим императором.
Это может быть попыткой напомнить, что Белла — в опасности. И при этом — в Мидантии.
Даже наверняка так оно и есть. Но, кроме того, этот опытный, прожженный царедворец похоже, искренне верит в возвращение императора Евгения. Рано или поздно.
И даже верен ему. В какой-то мере. По-мидантийски.
Даже Мэнд был понятнее. Там подлунный мир четко делился на добро и зло. Даже если добром были ожившие мертвецы — Дети Ночи.
— Если принцесса Зоя станет княжной, а затем и княгиней Словеона, ей будет и дальше не за что любить Мидантийскую Корону. А Короне — нечем прижать Зою, — снизошел до объяснений эвитанскому профану первый министр Мидантии. — Мы просто получим очередного врага — причем, весьма осведомленного о многих внутренних тайнах нашего двора. Юной Ирине нас любить тоже не за что, но зато у нее будут причины сотрудничать. Веские, серьезные.