А уж при Фредерике Юбочнике министры интриговали и подсиживали друг друга, но и свои обязанности исполняли. Полководцы воевали — кто хорошо, кто бездарно, но никто не бунтовал и не пытался свергнуть законного монарха и взгромоздиться на трон самому. И отделиться никто не планировал — в составе единой страны было выгоднее и безопаснее.
Кто-то потихоньку из казны воровал — не без этого, конечно, но не так, чтобы уж прямо открыто и много. Король вовсю веселился, мял чужие юбки, танцевал на веселых балах, охотился и пировал, но не изобретал каждый день новые неисполнимые законы, не устраивал по идиотским поводам массовые казни и не забирал в казну в открытую чужое имущество, потому что понравилось. Да, Гуго порой резвился и при Фредерике, но даже он не орал, что все, кто ему сопротивляется, — враги Короны.
И уж точно никто не задирал хвост на церковные Ордена и не объявлял еретиком Патриарха Мидантийского. И доносчиками… пользовались, конечно, но не превозносили, как верных слуг Короны. И им, конечно, платили, но не процент от имущества осужденного.
Этак, пожалуй, не только в Темного, но и в проклятия поверишь. Что кто-то крепко проклял эту страну — вслед за Квириной.
Ревинтер был уверен: из правого темного угла не донеслось ни звука. Но почему-то сейчас он обернулся.
И вовремя.
Жаль, потайная дверь уже закрылась. Даже если бы она прикованному пленнику ничем не помогла.
Но что таковая тут есть — точно. Потому что не из воздуха же в камере возник Валериан Мальзери.
У стены. У дальней от пленника.
Ревинтер был уверен, что в личной драке ему старшего Мальзери не одолеть. Скорее, наоборот. Тот, конечно, тоже не закаленный войнами боевой офицер, вроде того же Мишеля Лойварэ, но уж Бертольда-то будет покрепче.
Но… старый враг благоразумно не подошел на расстояние длины цепи пленника.
Так что Ревинтер даже позволил себе язвительную усмешку.
— Рад, что ты еще не сломлен, — усмехнулся в ответ Мальзери. — Слишком быстро было бы неинтересно. Ты ведь еще даже до дыбы не добрался.
А выглядит он плохо. Причем, без всякой дыбы.
В камере темно: уже вечереет, свет проходит в одну лишь узкую бойницу, а свечей приговоренному пленнику не полагается. Мальзери-то явился со своим факелом, и сначала с отвычки показалось ярковато, но уж сейчас-то его Бертольд разглядел.
Самому ему тоже сейчас далеко до свежести молодости, да и зрелость уже на исходе, но… Мальзери ведь его сверстник. А выглядит лет на десять старше. Сильно похудел, морщины уже избороздили лицо, глаза ввалились, вокруг них — будто черные провалы. А в черной глубине горит будто… нет, не огонь. Болотная гнилушка.