— Третий от леса с той стороны, — проронил Октавиан. — По пути — местная площадь. Невелика, но вопят именно оттуда. И большинство жителей деревни — тоже там. Как и предводитель отряда с прочими монахами — тоже наверняка. И уже поздно объезжать селение с другой стороны.
— Нам не придется ехать так далеко, — негромко проронил старший из монахов — брат Анастас. — Я не знаю в лицо ту, кого мы ищем. Но и эту даму наша вера бросить в беде не позволит.
Спасибо, что брат Лоуренс отправил с ними хотя бы тех, кто умеет держать в руках оружие. Никогда арсенииты не были воинами, как Орден Святого Михаила, но тренировки в храмах не запрещены. И, наверное, подлунный мир действительно необратимо изменился, если теперь драться идут уже все Ордена.
Девушку Элгэ заметила издали. Худенькая, хрупкая, темноволосая. В наполовину разодранном платье. И уже в крови.
До сих пор она прикрывала собой мальчишку от сыплющихся со всех сторон камней, гнилья и грязи.
Но сейчас у нее вырвали дитя из объятий. Причем, такие же бабы.
Девушка истошно взвыла, трепыхнулась, как раненая птица. Ближайшая баба тут же влепила ей пощечину, а вторая вцепилась ногтями в лицо.
А двое мужиков поволокли пленницу к свежеотесанному столбу в центре маленькой деревенской площади. Скорее, место для торга. Селение-то проездное. Но сейчас здесь торгуют не фруктами и зерном.
Здоровенный мужик уже готовит тяжелый кнут — таким только забивать насмерть. Особенно женщину.
А рядом вовсю разгорается костер.
Лица вокруг смазываются. С трудом можно различить только притащенных с собой детей.
Просто потому что не все они смеются и швыряют камни. Некоторые действительно испуганы.
Все-таки их не приучали с рождения забивать насмерть. Раньше — не приучали.
Зато взрослых можно бить нещадно.
— Они… — начал Алан.
— Я знаю, что вы скажете, — рассерженной кошкой прошипела Элгэ. Наслушалась такого уже прежде, хватит. — Но если даже стража действительно обычно просто исполняет приказ (правда, часто очень уж ретиво и с масляно блестящими глазами), то вот этому бешеному сборищу на площади никто приказов не отдавал. Им за это даже жалованья не будет. Они — сами по себе все-таки. Да за это даже дополнительную бочку вина не выдадут.
— Я не это имел в виду! — глаза Эдингема сверкнули. — Они уже гниют заживо. И не видят этого…
Да. Каждый раз, когда ты убиваешь невиновного, а уж тем более — ребенка, часть твоей души необратимо гниет. Вот только ты этого уже не увидишь. Как невозможно самому у себя определить жар. Потому что твои руки — так же горячи, как и лоб.