— Помочь, Матрёниха⁉ — Кликаю звонко расплывшуюся квашнёй на корчагах низенькую торговку.
— Конёк? Егорка? — Щурится она заплывшими от колотушек глазами, — Никак жив? Я уж думала, зарезали тебя в больничке-то, поминать собралась. А тут ты. Посидишь? Мой-то напился вчера, вишь ты, сёдни болеет.
Киваю, и Матрёниха споро вскакивает с корчаг, засеменив до дому. Пока ждал ея, ажно придремал на тёплых корчагах-то. Ну так известное дело — спать на крыше-то, как тут выспишься-то⁈
— Встань-ко, — Ткнула меня в бок запыхавшаяся Матрёниха, шаря в корчаге, — держи!
— Спаси тя Бог!
Добрая тётка-то она, на цельную копейку почитай рубца отрезала! Ну да тут так — сёдни ты мне, а завтрева я тебе. Я ж не оголец какой, коргчаги с товаром не опрокидываю, чтоб поживиться, значица.
— Ступай! — Щербато заулыбалась она, махая рукой, — Пройдись по рынку-то, покажись люду. Хотя погодь! Расскажь сперва, что там, в больничке-то? И ногу, ногу-то покажь!
— Во! — Заголяю ногу, и торговки щупают ея, дивяся. Рассказываю, так и не раскатывая штанину обратно, и тётка жадно слушает, поражаяся и то и дело переспрашивая.
— Вот прям на чистых простынях, как баре? — Лицо тако, что сразу видно — верит с трудом, хотя мне-то зачем врать?
— Ей-ей! — Крещуся истово.
— Ишь!
— … погодь! — Остановила она меня, когда я начал рассказывать про уход из больнички, — Вот прям вот так и сказал — погоди? И на лавочку?
— Ну да.
Матрёниха переглядывается с товарками по соседству.
— Малой как есть! — Сплёвывает семечковую шелуху одна из их, — Ребёнка обвела, зараза такая!
— Можь и не обвела, — Вступается вторая, — можь оно само так вышло!
— Ага, ага! — Завелась скандальная бабка Ясторка, шмыгая проваленным от сифилиса носом, — жди! После Ходынки-то как было? Люд пошёл туды, и почитай все, как у православных в таком разе и положено, мёртвым денюжку на грудь кидали, чтоб было на что похоронить. А опосля и живым — кто просто в больнички денюжку жертвовал, а кто и так — дескать, тому-то в помощь. Ты ж дитё, ну так и быть того не могёт, чтоб на тебя вот ни сколечки не дали. А⁈
Бабы как насели, ажно я сам и запутался. Сами вопросы задавали, сами на них и отвечали, значица.
Они пока перебрёхивалися тама, я и сбежал тихохонько, да по рынку и прошёлся. Где словесами перекинулся, где помог чутка перетащить что не чижолое иль посторожить — огольцы, оне того, опасаются меня. Знают уж, что если я какой корчаги или лотка стою, то не замай!
Омманула, не омманула… не знаю! Сестричка милосердная, она ж того… ну не должна врать-то и омманывать! Если оне будут, то это ж вообще… ну никак! Конец мира тогда близко! Дохтура с сестричками, да учителя. Ежели они начнут чтой-то не то делать, не християнское, то тогда лучше и не жить, а сразу того!