— Ясно, дядинька Федул Иваныч!
— А сейчас с глаз моих, все трое! И чтоб до самого вечору не появлялись! Всё едино работа у вас не пойдёт. Моя-то дурища уж побежала любопытствовать, и почнёт сейчас носиться туды-сюды безголовой курицей. Нам-то с Антипом и то нервенно будет, а вас и вовсе издёргает. Ишшо напортачите чего. Ступайте!
— Хороший у вас мастер! — Хвалю его, ссыпаясь по лестнице, пока Прасковья Леонидовна окружена любопытствующими бабами.
— А как же! — Дрын надувает грудь колесом и выглядывает из дверей, — Побежали!
— Он умный, страсть! — Чуть погодя говорит Мишка, когда перестали бежать, — Ну, чем займёмся?
— Айдайте с Авдеевскими подерёмся! — Предлагаю я.
— Мы ж с ними не враждуем, — Хмурит лоб Сашка Дрын.
— А мы и без вражды! — Мне на днях снилося новая ухватка, и аж распирает, как опробовать хочу, — Чисто из антиресу!
— А и пошли!
Ничо! Хозяйка за севодня и за ночь подостынет малость, с утра и бить почти не станет! Так, за волосья рази только потаскает. Хуже токмо, что завтрева без еды сидеть. Вот это да, тяжко.
А хозяин, ён не злой! Сгоряча рази только колодкой кинет, иль за волосья, да об стол. А так чтобы бить, нет такого!
Но то завтра!
[1] Ковш для черпания воды, кваса.
Восьмая глава
— Такой сладкоголосый-то, — Упоённо рассказывала взопревшая от долгой ходьбы Прасковья Леонидовна, поминутно утирая красное потное лицо концом цветастого плата, — ну чисто соловей! Молоденький совсем батюшка, а глаза такие умственные — сразу видно, святой жизни человек и мудёр! Я опосля службы подошла на исповедь, так веришь ли, такая чистая-чистая таперича, будто душенька в бане побывала!
— Где, говоришь? — Полюбопытствовала жадно соседка, супружница жестянщика Анкудина Лукича. Справная баба, всё при ей, и хозяйка справная. Один только грех — любопытна, страсть!
— На Варварках! — Охотно откликнулась хозяйка, отдуваясь, — Не ближний свет, вестимо, аж все ноженьки стёрла, пока дошла.
— Ишь ты! — Качнула головой тётка Дормидонтиха, — И не лень тебе?
— Душенька дороже! Я как исповедалась батюшке, что в гневе срываюсь, бываючи, на ангелочков своих, кровиночек, так и полегшало!
' Чёртова ханжа!' — Пробурчал Тот-кто-внутри, пока вожуся во дворе, отчищая снег и посыпая дорожки золой.
Хмыкаю, соглашаяся, да видно — вслух, так что бабы повернулися. Побуровив меня взглядом недолго, Леонидовна вспомнила, что она из церквы и пока ещё така, просветлённая.
— Святой человек!
Меня попервой такие вот словеса тиатрой казалися, представлением ярмарочным. Ну стервь как есть, чистой воды, без омману! Как брульянт, только наоборот. Сварливая, злобная, ленивая!