Опять забурчало брюхо и пришлось искать во дворах, где бы присесть, да чтоб лопухи поблизости росли.
— Чегой это ты! — Ребята чуть помоложе встретила меня, не пропуская, насупившись и сомкнув ряды, ровно стеношные бойцы. Задираться против пятерых не стал и по чести рассказал всё как есть. Оно мне надо? Драться-то, коли не лезут пока, да ишшо в чужом дворе. Это токмо кажется, что никого кроме нас и нетути, а вот ей-ей! Бабка чья-то наверняка в окошко поглядывает.
— Во! — Для наглядности задираю штанину, — Видал⁉ Говорю же, с больнички ушел, потому как в вошь-питательный дом с ея хотели отправить.
— Ух ты! — Белобрысый почти до прозрачности мальчишка присел рядом и потыкал пальцем, — Как хромой-то не остался!
Брюхо опять заурчало и ребята засмеялися.
— Иди! Вот тама нужник, газеты старые тож.
Вышел как, а мальчишки всё здесь — любопытственно, значица. Я так сразу подумал — эге!
— Ну, рассказывай! — Обступили меня они, — Что там в больничке-то, как попал?
— С Ходынки, — И молчу, любопытственность нагоняю.
— Ну⁈
— Гну! Я не жрамши должен языком чесать? Мало что не заплетается, а тут вас весели!
Ребята переглянулися.
— Я картофелин парочку могу, — Нерешительно сказал один — тот, что с рыжиной чуть заметной.
— Хлеба могу… и сала чуть, старого, — Отзывается второй.
— Тащи!
Чуть не час цельный рассказывал — про Ходынку, да про больницу, да про Хитровку. Устал уже, да и еду всю, что ребята вынесли, подъел потихонечку.
— Дорогие гости, не надоели ли вам хозяева⁈ — Издали сказал колченогий мущщина, спустившийся откуда-то из квартир.
— Дядя Аким, тут Егор из больницы сбёг, а до того на Ходынке был! — Загалдели мои новые знакомцы.
— Ишь ты, с Ходынки? Не врёшь? — Он пытующе посмотрел мне в глаза, — Не врёшь… А то вишь ты, много после Ходынки нищих-то объявилось, да все в нос калечеством своим тычут, на жалость пробирают.
С тех домов уходил мало что не по тёмнышку, только-только времени хватало, чтобы до Хитровки добраться. Всё превсё рассказал — про то, как от мастера сбёг, про Хитровку, про Ходынку, больничку, вошь-питательный приют. Не только дядька Аким слухал, но и бабы тутошние собралися.
Вздыхали, а потом всяко-разной снеди с собой в старый штопаный многажды плат, завернули. Картошка, хлебушек, репок парочка старых, яичек варёных. Ни много, ни мало, а дня на два хватит — не зря языком чесал, значица!
— Само-то подошёл, — Бурчу под нос, подходя к Хитровке, — Одни ишшо с работ не пришли, другие на работу не вышли. Работнички ножа и топора, маму их конём.
— Егорка? — Близоруко окликнул знакомый нищий, побирающийся на папертях так, что хватало только-только на бутылку с немудрящей закуской, да на еду. Не калун какой, а честный пропойца.