Анна Францевна задумчиво коснулась губ кончиком пальца.

Но я видел по глазам: ей не хватало главного. Личного мотива.

Пора было забрасывать главный крючок.

Голос упал до интимного, вибрирующего полушепота. Дьявол-искуситель во плоти.

— А теперь подумайте, матушка, зачем все это нужно лично вам.

Она замерла. Я видел, как часто забилась жилка на ее бледной шее.

— Пройдет пять, от силы семь лет, — вбивал я слова прямо в ее подсознание. — Эти дети вырастут. И мы не вышвырнем их на улицу с тремя рублями казенных подъемных, как делают в других казенных богадельнях. Мы будем их вести дальше. Самых толковых за свой счет протолкнем в гимназии и институты. Крепких устроим в полицию. Хватких ссудим деньгами на открытие своей лавки. Через ваши оставшиеся связи посадим писарями в министерские канцелярии. Вы станете их покровительницей.

Я выдержал театральную паузу, позволяя картине развернуться перед ее внутренним взором.

— И все они будут помнить, кто дал им этот билет в жизнь. Кто вытащил их из грязи, кто помог выйти в люди. Вы получите свой собственный «закрытый клуб», Анна Францевна. Свою личную, преданную до гроба армию. Кому по службе помогли, кого в торговле поддержали — они все будут у вас в неоплатном долгу. У вас будут свои глаза, чуткие уши и верные руки в любом ведомстве этой империи. Вы станете могущественнее столичного губернатора.

Я заметил, как в ее мутных глазах вспыхнуло озарение, но следом мелькнуло сомнение. Аристократка-сноб, привыкшая к изящной, чистой благотворительности под звуки оркестра, все еще боролась внутри нее с этим прагматичным, почти купеческим, жестким планом.

— Думаете, так не принято в высшем свете? — Я без труда прочитал ее мысли и усмехнулся. — Черная работа, недостойная тайной советницы? Так мы сами зададим эту моду! Кому нужны эти ярмарки тщеславия? Казна считать умеет.

Я подался еще ближе, переходя на благоговейный, почти фанатичный шепот:

— Когда государство увидит, что вы взяли разоренный приют и превратили его в прибыльный, кующий верных, полезных империи людей, не прося при этом ни копейки… О, поверьте, это оценят на самом верху.

Я многозначительно поднял глаза к лепному потолку, истово, размашисто перекрестился и тихо, с искренним, неподдельным трепетом добавил:

— Боже, Царя храни… Представьте, Анна Францевна, если до Него дойдут слухи о вашей просвещенной экономии и государственном подходе. Те, кто сегодня брезгливо отворачивался, завтра будут выстраиваться в очередь, умоляя вас только взглянуть в их сторону.

Тишина в столовой стала оглушительной, густой, как патока. Лишь мерно, словно отсчитывая удары пульса, тикали тяжелые напольные часы в углу.