Я же медленно обходил позиции. Мои шаги были бесшумными, взгляд просто сканировал каждую слабость и потенциальную точку прорыва. На лицах молодых ополченцев читался страх, ветераны излучали решимость, но явно подустали.

— Запомните, — негромко произнёс я, но мой голос слышали все. — Первый натиск будет самым яростным. Не старайтесь убить их сразу. Они будут карабкаться к вам наверх, пробиваться через баррикады. Бейте по слабым местам. Каждый раненый будет мешать сразу десятку других.

Раздались ободрившиеся голоса бойцов, и я удовлетворённо кивнул, а затем остановился рядом с Ярославой и Иваном.

— Меняйтесь почаще, — сказал я. — Даже если пока тихо. Усталый боец — мёртвый боец.

Моё холодное спокойствие подействовало на них как ушат ледяной воды. Оно напоминало, что всё, что происходит, это лишь цепочка решений и действий, и эмоции в ней были лишним звеном.

Где-то в домах раздавались голоса местных жителей. Семья — отец, мать и сын — тащила несколько мешков с пожитками. Пока воины готовились к смерти, город тихо истекал жизнью.

У склона, ведущего в горы, звучал тихий шёпот, сдавленный плач и скрип колёс телег и повозок. Старики, женщины, закутанные в платки, дети с огромными, полными страха глазами. Они все покидали Белоярск через узкие проходы в скалах, оглядываясь на тёмные силуэты домов, где родились и выросли. И тут же исчезали в ночи, в неизвестности.

Я знал это. Как знал и то, что пока все мирные жители не выберутся из города, взорвать его не получится. Поэтому я терпеливо ждал. Ждал того, что эвакуация завершится до начала штурма. Однако, судя по времени, этого произойти просто не могло. Мы опаздывали.

Давление нарастало с каждым часом. Воздух был наэлектризован, как перед грозой, хотя в небе не было ни облачка. Звёзды холодно и равнодушно смотрели на приготовления Белоярска. Все понимали: главная задача сейчас отбить штурм и выиграть время, чтобы каждая повозка успела уйти. И Велес мог дать сигнал к исполнению плана.

Ночь медленно уползла, уступая место рассвету. Воздух стоял неподвижный и прохладный, небо медленно светлело, утратило бархатную черноту и окрасилось в грязные, свинцовые тона. На стенах было слышно лишь тяжёлое дыхание солдат и лязг металла.

Серая, густая дымка медленно поползла по земле. Часовой у восточного завала, молодой парень из ополчения, протёр глаза, решив, что они слипаются от усталости. Но странная дымка не рассеялась. Она стелилась и двигалась от лагеря мятежников, пожирая первые лучи солнца и делая утро ещё более мрачным.

— Туман? — неуверенно произнёс кто-то на стене.