А потом я перевернула страницу и увидела запись, которую не помнила.
«Сегодня было странно. Соколов не смеялся. Он сидел на подоконнике в коридоре, один, и смотрел в окно. У него было такое лицо… Я не знаю. Как будто ему больно. Я хотела подойти. Спросить, что случилось. Но не подошла. Потому что он — это он. А я — это я. И между нами ничего не может быть».
Я замерла.
Я не помнила эту запись. Не помнила, что когда-то видела его таким. Уязвимым. Одиноким.
Я перевернула ещё страницу.
«Сегодня Соколов опять надо мной смеялся. Но потом, когда все ушли, он подошёл ко мне. Сказал, что не хотел. Что это вышло само. Я не поверила. Но он смотрел на меня так… Я не знаю. Как будто ждал, что я скажу что-то. Что-то важное. Я ничего не сказала. Он ушёл».
Я закрыла дневник. Сидела, глядя в стену.
Он подходил. Он пытался. А я не видела. Потому что была слишком занята своей болью.
Вечером я пришла к нему.
Он был на кухне, готовил ужин. Обернулся, когда я вошла.
— Ты рано. Что-то случилось?
— Нет. — Я села за стол. — Просто… я нашла свой школьный дневник.
Он замер.
— И?
— Я прочитала. — Я посмотрела на него. — Ты подходил ко мне. В девятом классе. После того, как смеялся. Ты говорил, что не хотел.
Он медленно положил нож. Вытер руки о полотенце. Сел напротив.
— Ты помнишь? — спросил он тихо.
— Нет. Я забыла. — Я покачала головой. — Я помнила только плохое. Только обиды. А это… это вытеснила.
— Это было один раз, — сказал он. — Может, два. Я не знал, как ещё подойти. Я не умел извиняться. Не умел говорить о том, что чувствую. — Он помолчал. — Я думал, что если подойду, ты меня ударишь. Или заплачешь. Или просто отвернёшься. И я не выдержу.
— Я бы не ударила.
— Теперь я это знаю. — Он усмехнулся. — А тогда… тогда я был ребёнком, который не умел ничего, кроме как делать больно.
Я взяла его за руку.
— Демьян.
— Что?
— Почему ты смеялся? — спросила я. — Не в общем смысле. Не потому, что отец. А конкретно надо мной. Что тебя задевало?
Он молчал. Долго.
— Ты была настоящей, — сказал он наконец. — Не такой, как все. Не пыталась быть крутой. Не подстраивалась. Не смеялась над другими, чтобы тебя приняли. Ты просто была. — Он посмотрел на меня. — И это бесило. Потому что я не мог так. Я должен был играть роль. Каждый день. А ты… ты была свободна. И я завидовал. По-чёрному.
— Завидовал?
— Завидовал. — Он сжал мою руку. — Я хотел быть тобой. Не в смысле «на твоём месте». А в смысле… быть таким, как ты. Не бояться. Не притворяться. Не играть.
Я смотрела на него.
— Ты никогда не говорил мне этого.
— Не мог. — Он покачал головой. — Я не мог признаться даже себе. Что завидую девочке, которую сам же унижаю. Это было… — он запнулся. — Это было слишком.