Реальность — война в прямом эфире с экшен-камер, печатью смерти — врывалась мельтешением, сумбуром, ускоренной фрагментарной перемоткой событий за событиями, как это и бывает во сне. Увлекая дальше, теперь уже на месяцы, минуя даты начала и… не предрекая тому конца.

Возникшее на первом гоне «вперёд, вперёд» чаяние, что зря переживал, и что всё закончится быстро…

Не закончится.

Завоевались с соседом по полной. В зятяжную.

Понимая всё свинство случившегося. Понимая кто стоит за всем, умащивая «благодатную самостийную почву», потирая руки, «подогревая*, очень к месту англосаксонской поговоркой: 'зачем самому лаять, если собака есть*. Им что? — умирают русские — только радуются. Погибают украинцы… да кто бы их там, в 'просвещённой» да за океаном, тех славян считал.

Сам же, в глубокой досаде, доводя себя до каления: суки, сволочи, всё-таки стравили нас! Тут же обратными вопросами: ну, а вы-то что? Власть предержащие. Куда смотрели? Как планировали? Неужели не было политических решений.

Анализом, тщательным, понимая: значит, не было.

Заводясь от неправильности этого очередного исторического выверта — очередной гражданской войны. Наперекор всему, всё ещё сохраняя убеждение, иллюзию, что мы всё ещё некогда «единый», родом из СССР, жалея в кадрах хроники-онлайн сломанные куклами фигурки солдат — как своих, наших, так и с той, другой стороны… люди ведь. До поры, пока ещё…

Пока не наберёт центробежными оборотами, накручиваясь новыми витками взаимной бойни. И какая-нибудь, вырванным из череды других фрагментам, злорадствующая, вещающая с «ютюбов» морда — пивная, наетая щёками-брылями, и ведь зрелая, лет за 50, повидавшая ещё ту, большую общую страну, а туда же… шлёпая губами на своём бездарном суржике: «Есть такой город в Рашке — Ейск, болота…».

Мгновенно порождая приступ ответной ярости, едва ли не одним этим с ударением на последнем — болота. «Про мой город? Про меня? Аты там, где сидишь? В дерьме собственном! Чему радуешься? Чему злобствуешь»? Вот так и становится нелепая и в чём-то смешная украинская мова ненавистной. И всё что и было доброе, выметает на раз, наполнив ожесточением. Вот так и растёт, так и накручивается градус ненависти, из-за таких вот упырей, всё больше втягивая в безнадёжную воронку «око за око».

А кадры вымученного калейдоскопа из сна… из сна ли?., подбрасывают новую будто случайно вырванную из реальности картинку: набирающих в гипермаркете тележку ребят в камуфляже, загружающих припасы явно в свою же частную ВАЗ-«Гранту»… их голоса: «а водку взяли?», спокойно так, сурово, с учётом того — куда они собираются. Задаваясь: контрактники, добровольцы?., глядя, с тоской за ребят, уезжающих на войну. Сразу же, примеряя на себя, колыхнув в голове: «А я? Они туда, 'за речку», а я тут…«, не оправдываясь, что уж за 'полтинник» и организм уж не тот, чтобы гонять с винтовкой наперевес. Как вдруг защемив предательской тоской, представится: сгинуть где-то там, в полях через залив, лежать безвольным, посечённым свинцом кулем… уже ничего не чувствуя. Вновь ожесточаясь, но уж вне сомнений — кто прав, кто прав не очень, кто там нападал, а кто подпадал, без разницы и осуждений: когда твоя страна воюет, значит, отбросив сомнения, до сроков до времён — все разборы после… кто бы сомневался, после победы.