Теперь опасности выстраивались в чудовищную цепь.

Версий много. К примеру, контрабанда. Лаврентий и его хозяева могли завозить в страну или вывозить из неё что угодно: валюту, оружие для белых заговорщиков, антиквариат, запрещённую литературу. Или, что ещё страшнее, диверсантов или агентов влияния под видом «специалистов Органа».

А можно было и «заказать» нужный состав под откос, отправив его по заведомо разбитому пути под видом «срочного рейса». Или, наоборот, заблокировать переброску красных войск или хлеба в голодающий город, «изъяв» подвижной состав для «более важных нужд Органа».

Контроль над такими рычагами — это возможность построить целую империю в тени официальной власти. Свои склады, свои перевалочные базы, свои кадры. Государство в государстве. И всё — под прикрытием патриотической легенды о «спасении инфраструктуры». С помощью таких инструментов можно было подставлять конкурентов, фабриковать компромат, устранять неугодных, отправляя их в «командировки» прямиком в засаду.

— Думаю ограбление, — тихо сказал Иван Павлович, — было не целью. Оно было… операцией прикрытия. Шумной, грубой, чтобы отвлечь внимание. Лаврентий пришёл к Оболенскому именно за печатью. Подобраться к Оболенскому, который по всей видимости был очень осторожным человек, раз даже фамилия у него не настоящая, можно было только через давних знакомых. И Зарудных как раз таким приятелем и оказался. Деньги во всем этом деле были приятным бонусом. А когда не нашёл её на месте… запаниковал. Понял, что её мог стащить только один человек — Зарудный. Вот почему охота была такой яростной. Так что это не ликвидация свидетеля о мошенничестве. Скорее возврат утраченного инструмента власти.

Гробовский кивнул, его лицо стало жёстким.

— Все верно, Иван Павлович. И теперь этот инструмент у тебя. Это делает тебя самой большой помехой в их игре. И самой ценной мишенью. Лаврентий — лишь исполнитель, «боевик». За ним стоят те, кто хочет играть в большую политику с помощью этого штампа. Им нельзя, чтобы он всплыл у какого-то уездного врача.

— Что делать? — спросил Иван Павлович, глядя на друга. — Спрятать эту печать куда подальше?

Гробовский усмехнулся.

— Прятать? Нет, Иван. Прятать — значит признать, что мы — дичь, которую ловят. Мы не дичь. Мы теперь — приманка. И ловушка для них.

Иван Павлович насторожился.

— Что ты предлагаешь?

— Лаврентий знает, что печать была у Зарудного. Возможно уже знает, что Зарудный умер. Значит, логика подсказывает ему одно из двух: либо печать была при больном и её забрали врачи при оформлении тела (то есть, она сейчас в опечатанных вещах покойного), либо…