— Красивая.

— Страшная.

— Моя.

Она повернулась в его руках, заглянула в лицо.

— Что мы делаем, Леш?

— Живем.

— Это так просто?

— А должно быть сложно?

— Должно. Потому что если это просто — значит, это ненастоящее.

Он покачал головой.

— Ты привыкла все усложнять. Я знаю. Я читал твой блог.

— Опять ты со своим блогом.

— Это не шутка. — Он взял ее лицо в ладони. — Ты писала: «Счастье пугает меня больше, чем боль. Потому что боль понятна, а счастье — это всегда риск потерять». Помнишь?

Она помнила. Три года назад, в три часа ночи, когда муж ушел, а она не могла уснуть.

— Это не про нас, — сказала она.

— Про нас. Про все. Я не обещаю, что не сделаю больно. Я не знаю будущего. Но сейчас — ты здесь, я здесь. Этого достаточно.

— Достаточно?

— Да. А если нет — уходи. Я не держу.

Она смотрела на него. Молодого, глупого, невозможного.

— Я не уйду, — сказала она.

— Тогда хватит плакать. Пойдем, я провожу тебя до кафедры.

— А если увидят?

— Увидят, что преподаватель идет по коридору со студентом. Это не запрещено.

Она усмехнулась.

— Ты жуткий циник.

— Я реалист.

Он взял ее за руку — просто, открыто. Она выдернула.

— Не здесь.

— Ладно. — Он не обиделся. — Тогда просто рядом.

Они вышли в коридор. Проектор был выключен, свет погашен. Аудитория 415 осталась за спиной — с запахом секса, пота и счастья.

Вечером он пришел к ней.

Принес вино, которое она любила, и те самые колготки — десять пар, в пакете из магазина.

— Ты серьезно? — Она смотрела на пакет и не верила.

— Я обещал.

— Это была шутка.

— А я не шутил.

Она засмеялась. Впервые за долгое время — легко, свободно, взахлеб. Он смотрел на нее и улыбался.

— Ты красивая, когда смеешься.

— Ты уже говорил.

— Повторю еще.

Они ужинали на кухне, пили вино, болтали ни о чем. Он рассказывал про армию, куда не попал из-за плоскостопия, про мать, которая живет в другом городе и думает, что он отличник и девственник, про друзей, которые не знают, где он пропадает по вечерам.

Она слушала и думала: какой же он еще ребенок. И какой взрослый одновременно.

— Ты не жалеешь? — спросила она, когда вино кончилось.

— О чем?

— Что связался со мной.

Он встал, подошел, сел на корточки, как тогда, в первое воскресенье.

— Слушай. Если ты еще раз спросишь, жалею ли я — я обижусь. Поняла?

— Поняла.

— Я люблю тебя. Это не жалость, не влюбленность, не блажь. Это просто есть. Как рука или нога. Я не могу это отрезать.

Она молчала.

— Иди ко мне, — сказал он.

Она сползла со стула на пол, прямо к нему в руки. Он обнял, прижал, укачал.

— Дурак, — прошептала она ему в шею.

— Твой дурак.

— Надолго ли?

— Навсегда.