— Ох, крепко ты ударилась дочка… нет у нас тут балкона, — заохала она. — Зато окно вон на бульвар, смотри сколько влезет.

Она распахнула окно. Я высунулась наружу и ахнула.

Внизу, под самыми окнами, шумел Рождественский бульвар – я узнала его: он был похож и не похож на тот, что остался в моей Москве. Старые липы стояли в два ряда, их кроны серебрились инеем. По бульвару гуляли люди - женщины в светлых платьях и накинутых сверху драповых пальто, мужчины в кепках и шапках, дети с санками – снега много лежало в тени. Где-то вдалеке трамвай звякнул, проезжая по рельсам…

— Красиво-то как, — восхищенно сказала я, наслаждаясь лишенной рекламных баннеров панорамой.

— Это да, — мать вздохнула. — Жалко только, окна немытые, вечно руки не доходят.

Я посмотрела на стекло - снаружи оно было серым от копоти и пыли. Внутри тоже не блестело: мылось, наверное, раз в год по большим праздникам.

— Ладно, лежи, дочка. Каникулы скоро кончаются, тебе в школу надо. Пропустишь, учительница ругаться будет.

Школа... Я вдруг поняла, что не помню почти ничего из школьной программы. В прошлой жизни я окончила обычную школу, причем экстерном, потому что балет не оставлял времени. Русский. Литература. Математика… нет, здесь, наверное, какая-нибудь арифметика… Что там еще учили в 1951 году в шестом классе? Стихи? Счет? Правописание «жи-ши»?

Мать поцеловала меня в лоб и ушла. Я слышала, как она говорит о чем-то с соседками. Потом снова звон посуды, чьи-то пьяные возгласы, и наконец все стихло.

Вечером я лежала на железной кровати, укрытая байковым одеялом, и смотрела в потолок. Там, высоко была трещина, похожая на танцующую фигурку. Балерина с поднятой рукой.

За стеной радио заиграло «Священную войну». Марш был тяжелым, как этот новый мир, в который меня зашвырнуло.

Вставай, страна огромная...! — пел кто-то.

Я мысленно подпевала.

Добро пожаловать в 1951-й, Полина Вишенкина… То есть Дарья Жуковская.

Главное - ты жива. А значит, будешь танцевать.

***

Только через несколько дней, окончательно оправившись от болезни, я узнала, где мы живем на самом деле.

До этого я видела только нашу комнату - шестнадцать метров желтых стен, железную никелированную кровать, на которой спала, платяной шкаф с резьбой, стол у окна, где мы ели, и я делала уроки, и портрет Сталина. Еще постоянно видела коридор, по которому ходила к уборной и на кухню. Но коридор был узким, темным, и я не задумывалась, куда он ведет. Просто шла по нему, уткнувшись в пол, потому что боялась споткнуться в вечном полумраке.

Коридор был узким - руки можно было развести в стороны, и они упрутся в стены. Стены явно были когда-то белыми, а теперь стали грязно-серыми, с темными разводами в тех местах, где люди касались их чаще всего. Потолок высокий, но потрескавшийся, с паутиной в углах. Единственная лампочка без абажура висела на скрученном проводе и тускло освещала пространство. Лампочка была засижена мухами - черные точки на желтом стекле, и света от нее было ровно столько, чтобы пройти по коридору и не сломать шею.