Мать, стараясь помочь мне восстановить память, заново «знакомила» меня со всеми обитателями квартиры. Мы шли по коридору, и она показывала мне двери.

— Вот, комната номер один, тут дядя Вася живет, он слесарь, на заводе работает. Живет с женой и двумя детьми – пацанами, те еще шкодники. Во второй тетя Клава, уборщица, она одна живет, мужа у нее на войне убили. В третьей баба Нюра наша обитает, дай ей бог здоровья, в седьмой мы, четвертая пустая пока - там дед помер месяц назад, еще никого не поселили, пятую и шестую генерал из бывших с женой занимают – благодаря им и телефон вон нам провели… В восьмой подружка твоя живет, Аленка Рябова – она пока на каникулах, приедет, уже прибежит. Так, дальше… девятая комната – там тоже военный какой-то, а к десятой даже не приближайся!

Мать строго посмотрела на меня.

— Почему? — спросила я, удивленная ее тоном.

— Там… — она замялась. — Человек живет… странный.

— В смысле?

— Ну, такой, — мать тяжело вздохнула. — С которым лучше дела не иметь… Музыкант он, пианист. Зовут его Александр Левенштерн, не общайся с ним, прошу.

Я замерла. Левенштерн… Имя вдруг показалось знакомым. Память Дарьи молчала - она ничего не знала о музыкантах. Но моя взрослая память Полины вдруг подкинула обрывок: кажется, это был известный джазовый пианист, живущий в США. Вроде бы он еще до эмиграции из России играл в кино… Но воспоминания мои были рваными, как старая кинопленка.

— Он вообще-то что-то типа гения, пианист-виртуоз, — продолжала мать, не замечая моей задумчивости. — Окончил Московскую консерваторию с медалью, начал карьеру в Большом... А теперь, говорят, совсем помешался. Классику забросил и играет эту… ну, как ее… свинговую музыку.

— Джаз, — поправила я.

— Вот-вот, — мать посмотрела на меня с укором. — Все-то вы теперь знаете… Не удивительно, молодежь, говорят, от этого джаза без ума. А по мне так разврат и упадок, лучше бы марши слушали.

Мы подошли к последней двери в коридоре. Она была массивной, из темного дуба. На двери висела табличка, вырезанная из фанеры: «А. Левенштерн».

— Он сейчас дома, — тихо сказала мать. — Днем репетирует, а вечером уходит в ресторан играть. Слышишь?

Я прислушалась. Из-за двери доносились приглушенные звуки рояля. Кто-то играл что-то быстрое, с неожиданными акцентами. Это был не какой-то там Шопен или Бах. Это был бравурный, рвущий душу джаз. Свинг. Не то что бы я была поклонницей джаза, но быструю музыку всегда любила. Раньше могла до утра под нее танцевать.

— Бабник он, — мать потащила меня от дверей Левенштерна. — Косяками к нему девки прутся, и чего только находят в этом заморыше…