Рисовая каша была белой, густой, с маслянистым блеском. Поверх нее лежал кусочек настоящего масла - желтый, тающий, медленно стекающий по каше.
— Ешь, девочка, — сказала буфетчица. — Пока горячее.
Я взяла алюминиевую ложку и зачерпнула кашу. Очень вкусный оказался рис – или мне с голодухи показалось, не знаю. Но он был мягким, рассыпчатым, пропитанным пахнущим настоящими сливками маслом.
На тумбочку грохнулась кружка с чаем. Сверху на кружке – ломтик хлеба –ржаного, покрытого тонким слоем масла. Я взяла хлеб – он был еще теплым, мягким, с кисловатым привкусом, какой-то живой. Масло таяло на языке, оставляя жирный след. Чай оказался сладким и заваренным так ядрено, что у меня аж язык защипало.
— Эх, хорошо, — блаженно выдохнула я, забираясь с ногами на кровать и уплетая кашу.
Что-то, а кашу варить в пятьдесят первом году умели…
Я пила чай, держа кружку обеими руками, чтобы согреться.
Чай был крепким, с горчинкой, но с сахаром он становился почти сладким — не капучино с корицей, ясное дело, но от него становилось тепло внутри.
— Спасибо, — искренне сказала я буфетчице, понимая, что эта женщина –первая, кто меня в новой жизни порадовал. — Большое.
— Не за что, — ответила она с улыбкой. — Ешь, поправляйся. Скоро выпишут, домой поедешь, к маме с папой.
Я доела кашу, вытерла кружку хлебом и откинулась на подушку.
— А вкусно кормят, — сказала я, обращаясь к Клавдии Петровне. — Для пятьдесят-то первого…
Я осеклась, понимая, что порю чушь. К счастью, Клавдия Петровна не обратила на это внимания.
— Да, — согласилась она. — Здесь кормят хорошо, не то что в других больницах.
— А в других что, хуже?
— Хуже, — она вздохнула. — Я где только не лежала… Дают баланду, воду с картошкой. А здесь все честно: масло настоящее, хлеб свой пекут, сахар даже в чай кладут. Потому что больница ведомственная, построена еще в тридцатые, для начальников. Теперь вот всем досталась, ну почти…
— А вы ведомственный работник?
— Не, меня сын устроил, — ответила Клавдия Петровна. — Он работник. А у тебя, наверное, кто-то из родителей при чине, вот и устроили.
Порывшись в памяти Даши, я поняла, что мои родители не «при чине». Мама работала где-то на заводе, а отец кажется, шофером на грузовике. Но решила не углубляться в дебри: привезли сюда, значит, так надо – может, эта больница ближайшая, и я к ней прикреплена.
На следующее утро я встала с койки.
Голова кружилась меньше, я могла уже ходить по палате, держась за стену. Подошла к окну. За окном был больничный двор - серый, заснеженный, с высокими сугробами. По тропинке шла женщина в ватнике и шерстяном платке, несла сумку с продуктами.