Я стояла у окна и думала о том, что мне теперь делать. В прошлой жизни я была Полиной Вишенкиной - чемпионкой танцевального мира, звездой сцены, богатой и знаменитой. А здесь я – двенадцатилетняя девочка из коммуналки, которая упала с горки и попала в больницу…

Но я жива. А значит, у меня есть второй шанс.

— Я буду танцевать, — сказала я вслух и улыбнулась.

Вечером пришла баба Нюра. Она принесла передачку - кусок хлеба, вареные яйца, банку с парным молоком. Поставила на тумбочку, поцеловала меня в лоб.

— Как ты, Дашутка?

— Лучше, — ответила я. — А мама с папой где?

— Папка твой на работе, отрабатывает за вчерашний прогул, а мама скоро приедет, в командировке она все еще, — она поправила мое одеяло. — Ты-то как тут? Кормят хорошо?

Я кивнула.

— Слава богу, — она перекрестилась. — Главное, чтобы кормили да лечили.

Утром пришла уже знакомая мне доктор. Она осмотрела мою голову, пощупала швы - я вздрагивала, но молчала. Уже было ясно: жалобы и крики тут не помогут.

— Заживает неплохо, — кивнула она. — Но сотрясение есть, так что придется еще немного полежать. Но не бойся, больше чем надо, держать не станем.

А потом я снова лежала на койке, смотрела то в потолок, то на пол, считая половицы. То в сотый раз перечитывая единственную газету. Здесь даже зеркала не было – вообще никакого, даже в туалете возле цинковых рукомойников. Я до сих пор не знала, как выгляжу – оставалось надеяться, что это не станет слишком уж печальным сюрпризом.

— Дарья, — сказал отец, пришедший навестить меня на второй день. — Мама пока в командировке, но как сможет, сразу придет, ей уже сказали о твоем падении. А пока вот, держи, я принес тебе книгу, читай.

Он протянул мне потрепанный томик Евгения Онегина…Эх, как же тяжко жить без интернета и смартфонов!

— Папа, а почему я в ведомственной больнице? — спросила я, когда он уже собрался уходить. — Я сюда прикреплена?

— Нет, — он отчего-то смутился и заговорил шепотом. — Просто… ну, так получилось, ты ребенок, так что тебя приняли. Ну все, я пошел, завтра надеюсь, выпишут.

Отец скрылся за дверью, а я уставилась в томик Евгения Онегина, некоторые отрывки из которого знала наизусть. Но на этом больничном безрыбье и Пушкин был ого-го какой рыбой.

Я уже почти уснула, лежа на своей панцирной койке, уставшая от больничной тишины и утомленная Евгением Онегиным, когда дверь палаты открылась. Я ожидала увидеть кого угодно, но в палату вошел незнакомый, весьма импозантный старик.

С меня даже сон сдуло, и я во все глаза на него уставилась.

Он был высоким, стройным, несмотря на возраст – около семидесяти, как я определила на глаз. Правильные черты лица, высокий лоб, прямой нос, тонкие губы. Седые серебристые волосы зачесаны назад, кажется, даже смазаны гелем - ничего себе франт. Одет с иголочки - темный костюм, белая рубашка с накрахмаленным воротничком, синий галстук в тонкую полоску. В руках он держал кожаный портфель с медной блестящей пряжкой.