Я кивнула, сложила газету, положила на тумбочку. Отвернулась к окну калачиком.

Но не спала, и даже глаза не закрыла. Я просто лежала на серой простыне и смотрела в синюю масляную стену под окном.

1951 год... Я попала в прошлое, да еще почти древнее и страшное, и… голодное, наверное, после войны ведь…

Мне стало ужасно страшно.

— Как это возможно? — шептала я в стену. — Чтобы такое случилось? Это что, и есть реинкарнация? Или просто какая-то насмешка судьбы? Может, в прошлой жизни я нагрешила?

Ответа не было, только тишина, кряхтенье соседок по палате и запах хлорки.

Я взяла с тумбочки газету и посмотрела на дату еще раз. 4 января 1951 года... Потом перевернула на вторую страницу. Там была статья о восстановлении народного хозяйства, о строительстве новых заводов, о колхозах и стахановцах.

— Все по-настоящему, блин!

Не знаю, сколько времени я просто лежала, смотря в стену. Если бы не зычный голос в коридоре:

— Обед!

Я встрепенулась. В прошлой жизни я не знала, что такое голод. Могла пропустить обед, забыть поесть, ужинать в ресторане в полночь устрицами и шампанским. Но здесь, после почти суток без еды была готова съесть что угодно.

— О, поедим! — обрадовалась я и села на койке. — Пойдемте?

— Куда? — прохряхтела лежавшая через койку женщина с забинтованной рукой.

— Как куда, на обед.

— Сиди давай, — осадила меня Клавдия Петровна, приподнимаясь на кровати. — Нам сюда принесут, мы с травмами. Чуть поокрепнешь, тогда в столовую побежишь.

Я послушно села на кровати, нетерпеливо потирая руки о колени. Желудок урчал, напоминая, что последний раз я ела… А когда я ела? Вернее, когда ела Даша?

Дверь палаты открылась, и вкатилась тележка из оцинкованной стали. За ней шла пухлая женщина в белом халате, накинутом поверх ситцевого платья, и белой косынке, повязанной узлом на затылке. Лицо ее было круглым, с добрыми голубыми глазами, и она улыбалась.

— Ну что, девчата?! — громко спросила она, ставя тележку в центре палаты. — Налетай!

Я увидела миски из нержавейки, расставленные сверху на тележке. Они были небольшими, но глубокими, с высокими краями. Над ними поднимался пар, пахнущий чем-то вкусным.

— Рисовая каша, — объявила буфетчица. — С маслом, и хлеб. И чай.

— Ура! — не сдержалась я.

— Тише ты, говорливая какая, — осадила меня Клавдия Петровна. — Не кричи.

— А почему нельзя? — удивилась я.

— Не положено, — ответила она. — Больница место тихое, нечего тут шум поднимать.

Я прикусила язык, но внутри все ликовало от предвкушения еды. Тем временем буфетчица подошла к моей койке и поставила на тумбочку миску.